– «Пешеходы», значит, словечко устаревшее. Но не то чтобы очень уж старое, – начал Мур. – Придумали его здесь, то есть не само слово, конечно, а тот его смысл, в котором оно прозвучало. Оттенок у этого его смысла слегка пренебрежительный. А раньше был куда более пренебрежительный. И означает оно всех тех людей, которые не на земле себе хлеб зарабатывают, а каким иным ремеслом помимо крестьянского. Маги, воины, торговцы, искатели сокровищ, моряки, вестники, актеры, фокусники, менестрели, охотники, рыбаки, звероловы, бродячие ремесленники, воры, разбойники, странники и прочие почтенные граждане были скопом занесены в категорию малопочтенных и прозваны пешеходами. В то время деревня уже подзабыла слегка, что сама едва ли не наполовину составлена из потомков бывших пешеходов, и решила, как это часто случается, что только оседлое хозяйство на земле да ремесленные работы того же рода являются почтенным и достойным человека занятием. Прочее же – дело подозрительное и неблагонадежное. А как еще, скажите на милость, относиться к подозрительным и неблагонадежным людям? Вот отсюда и словцо. Кстати, ремесленный труд здесь всегда ставился ниже крестьянского, хоть и ценился выше. В смысле оплаты, конечно. Поэтому первые свои пешеходы и появились в семьях кузнецов и плотников, столяров и бочаров, портных и тележников. С одной стороны, без кузнеца в деревне – никак. С другой… не на земле человек работает. Не такой, как все. Совсем не такой. Деньги за свой труд берет… ну, или продукты там какие. Все одно, торговлишкой попахивает. Хоть и среди своих, а все же пешехожество какое-то получается. И не то чтобы кузнеца не уважают. Попробуй его не уважь – мигом без ножей, серпов, мотыг и топоров окажешься. А все-таки не он на первом месте. При любом раскладе – не он. Даже сейчас, когда среди них самих пешеходы случаются. Уф… устал. Все ли понятно, Ваша Божественность?
– Понятно, – кивнул Курт. – Спасибо.
– Это хорошо, – промолвил Мур.
– Ну и куда мы теперь? – спросил Курт.
– Девятая Правая улица. Дом Кролика, – отрапортовал Мур.
– Отлично. И что там? – полюбопытствовал Курт.
– Да вот, один бедняга на дом свой жалуется, – просветил его Мур.
– Да? – удивился Курт. – И что же, тот и в самом деле его обижает?
– Бьет смертным боем, – фыркнул Мур. – Не выпендривайся. Ты отлично помнишь про этот дурацкий дом со сползающей крышей.
– Помню, – кивнул Курт. – Как думаешь, там и в самом деле заклятье?
– Кто знает, – ответил Мур. – Может, и заклятье… а может из этого парня такой же строитель, как из меня баронская шляпа.
– Ладно. Поживем – увидим, – вздохнул Курт.
– Было бы о чем переживать, – заметил Мур. – Пока ты Бог, можешь не тревожиться. У тебя выйдет все, о чем попросят эти милые люди – твои верующие. Ну… почти все.
– Вот это самое «почти» меня и тревожит, – промолвил Курт.
– Пусть оно тревожит кого другого, – возразил посох. – Просто не соглашайся ни для кого доставать звезды с неба и ловить луну в реке – вот и все.
– А все остальное получится? – спросил Курт.
– А все остальное получится, – ответил Мур. – Честное слово.
– Кажется, пришли, – проговорил Курт. – Да… действительно, не перепутаешь.
Крыша дома и в самом деле основательно съехала на сторону, напоминая какую-то залихватскую и даже несколько разбойничью шляпу.
– Вот так-так, – сказал Мур.
Хозяин дома уже спешил к ним, на ходу теряя свою собственную шляпу. Второй раз уронив ее в лужу, он отказался, наконец, от попыток ее надеть и теперь нес в руке слегка, отставив в сторону. Тяжелые грязноватые капли стекали с изумрудно-зеленых полей. На хозяине были ярко-красные сапоги, коричневые с черной шнуровкой штаны и прежняя желтая куртка.
– И чего он такой пестрый? – задумчиво пробормотал Курт. – Остальные одеты просто нарядно, а этот…
– А он у них павлином работает, – хихикнул Мур.
– Павлином? – удивился Курт. – А что это?
– Ты не знаешь кто такие павлины? – шепотом возопил Мур.
– Не знаю. А что? – честно ответил Курт.
– Понятно, – фыркнул Мур. – А еще Бог…
– Сам такой! – возмутился Курт. – Богам, между прочим, необязательно знать про разных там павлинов!
– Ты дикарь, темнота и невежда, – резюмировал Мур.
– Заткнись, солнышко ясное! Он нас услышит! – прошипел Курт.
Хозяин дома со съехавшей крышей уже добрался до них и теперь размашисто кланялся.
– Ну, и что я должен делать с этой замечательной крышей? – пробормотал Курт, а вслух сказал. – Приступим!
И если первый его жест и вышел слегка неуверенным, то каждый последующий прямо-таки по ходу движения наливался могуществом и непререкаемой божественной силой.
Курт воздел руку.
Опустил.
Опять воздел и немного помахал ею, словно бы воздух перемешивал – а впрочем, может, и впрямь перемешивал? Кто их знает, этих Богов! Потом он произнес какую-то божественную тарабарщину, потом опять помахал рукой, потом…
Мур уже собрался предложить ему помахать ради разнообразия и ногой тоже, когда Курт, наконец, начал произносить нечто внятное.
– А ну-ка, родимая, стань прямо! – сказал Курт крыше.
И все наконец-то его поняли. Все, кроме крыши.
