– Нет, никогда у нашего воспитателя, моего дяди, отца графа Николая не было проблем с рассудком, он известный человек в дворянском обществе по сей день, в жёлтый дом никогда не обращался. Никак ему не могли поставить врачи маразм, у него не было повода сомневаться в своем душевном здоровье и обращаться в их заведение. Я же со стороны могу и ошибаться, я не врач, а поэт, но мы близки с дядей, и никогда я не замечал, чтоб у него были с возрастом проблемы с умственным здравием, а иногда мне кажется, что в этом плане он здоровее нас с Николя. Как вы догадались, так на модный французский манер я сокращаю имя кузена. О чём мы переговорили с дядей перед арестом? Ничего тайного, так, дела семейные. Он плакал, возмущался предательством Николя, говорил, что после этого он не сын больше ему, благодарил меня за спасение жизни, что, мол, мой должник, сокрушался, что меня без вины очернили, арестовали. Я же в ответ успокаивал его, обещал, что докажу свою невиновность и восстановлю справедливость, говорил, что люблю его и не жду от него ничего взамен за спасение, что я просто люблю его и хотел помочь совершенно бескорыстно. Успокаивали друг друга…
– Хорошо, мне нравится ваша открытость, сударь. Я, слышал ваш разговор, и вы не солгали сейчас, только вы мне не упомянули, кто же такая мадмуазель Людмила Варшавская, которую вы просили сберечь, я прошу пояснить мне это. А так же начать историю покушения с самого начала вашу версию. Прошу по ходу рассказа пояснить мне такую странность: вы и дядя были в ночной одежде, а ваш кузен почему-то дома в парадной военной форме. Это правда, что он прибыл только сегодня ночью на побывку, а был в полку? Почему вы выглядите таким удрученным? – с ещё большим дружелюбием продолжил разговор полицейский.
