– Ну, я не упомянул мадмуазель Людмилу чисто из джентльменских побуждений, чтобы её в качестве свидетельницы не впутывали в эту историю, а так никакой тайны нет, её светлость княжна Людмила Борисовна – моя невеста. Юная хрупкая мадмуазель шестнадцати лет. Между прочим, у нас через две недели свадьба должна быть, всё уже и к венчанию готово, и к балу, даже приглашения разослали. И, раз уж в услышали, я попрошу-с вас: приглядите за моим дядей и её светлостью Варшавской, чтобы Николя не мог им причинить вред. Я буду искренно благодарен, если вы-с поддержите меня в этом. Просто так получилось, что мой дядя и многоуважаемая маменька княжны сосватали нас без нашего согласия, но при более длительном общении мы по-настоящему влюбились, поэтому радовались, что брак будет по любви, дружили вчетвером: дядя, княгиня Варшавская и мы с княжной. Но потом Николя стал пытаться отбить у меня невесту, причём самыми подлыми способами, вынуждал её предать меня шантажом, угрозами. Так что изначально конфликт был между мной и моим придурковатым кузеном, потому что я не дам в обиду Людмилу, она ещё невинная девочка. Дядя же вмешался в конфликт, пытаясь урезонить сына, и граф всё наследство, которое хотел поделить между нами с Николя поровну, отписал только на меня. И, никто не ожидал в семье, что Николя докатится до такого, не знаю, зачем ему это, наверное, хотел отомстить за наследство отцу, прикончить, а, может, просто очернить меня чтобы я попал на каторгу, и, конечно, сорвалось наше венчание с Людмилой, но эта ночь была страшная. Я, как и обычно, крепко спал, и вдруг просыпаюсь от истошного, абсолютно непривычного для моего мирного дяди, вопля, я со сна не смог понять что именно он кричал, но я узнал его голос и понял, что происходит что-то страшное, помчался бегом, прямо в ночной сорочке в его спальню. Вижу: всё, кошмар! Николя накинул отцу на шею верёвку и душит, а дядя, бедный, аж покраснел!!! (На этих словах при воспоминаниях на глазах-вишенках Евгения появились слёзы, а голос слегка задрожал, а полицейский отметил себе это, как показатель искренности) Я в аффекте, не соображая ничего, кроме одного: спасать нужно, вырываю у него эту верёвку, разрываю на два куска. Тут между мной и кузеном завязалась, простите-с за просторечье, драка. Ох, как мы сошлись! Даже мифические Ахилл и Гектор не сражались с такой озлоблённостью! Господь свершил чудо, что мы не прикончили друг друга, так что даже хорошо, что кто-то из крестьян или прислуги сбегал за полицией, и нас разняли. Вот, как вы и заметили, в чём спал, в том я и перед полицией предстал. И я не знаю, с какой стати Николя нарядился дома. Лгал он вам, никуда он не уезжал, он, как и многие дворяне, только числится в армии. А на деле он никогда не служил, он жил с нами, не уезжал никуда. Поэтому это либо его хитрость, либо глупость! И знаете, да, я чувствую себя подавленным, потому что я сирота с трёх лет и граф Иннокентий Александрович растил нас с Николя на равных, как родных братьев, ни в чём не обижал меня, я люблю дядю, как отца родного. Когда-то и Николя любил, как брата, пока не узнал, какая он змея подколодная! У меня до сих пор от испуга за жизнь дяди сердце из груди вырывается, я не понимаю, как он мог на отца руку поднять! И мне страшно, не за себя, а за дядю и невесту, что, если вдруг мы не докажем мою невиновность и приговорят к каторге, он ещё доберётся до них…
Для внимательного полицейского эмоции, с которыми вёл рассказ Евгений стали лучшим свидетельством его честности, что ни слова не солгал молодой поэт, он по взгляду, по голосу понял, что у Евгения Петровича сердце кровью обливается от переживаний за родных, в отличие от Николя, который просто спектакль перед полицией разыграл. Бравый мудрый полицейский долго думал, как среагировать, что можно сказать в поддержку, а потом тихо изрёк:
– Не волнуйтесь, сударь, мы сделаем всё, чтобы справедливость восторжествовала, вас оправдали и вы были готовы к своей свадьбе, а граф Николай Иннокентьевич отправился заслужено на каторгу!
Тем временем поздно вечером холоп Вадим, весь озябший и припорошенный снегом из-за сильного снегопада и холодной позёмки, добрался до имения Варшавских…
… Людмила и её ласковая матушка Зоя Витальевна молились, в имении царили спокойствие, витал аромат тёплого чая и лампадного масла, и поленья трещали в камине, обилие свечей создавали свет и уют, а камин и печки – тепло, когда услышали стук.
– Странно, кто мог приехать так поздно? Ладно, девка Маша сейчас откроет и скажет… – с лёгкой настороженностью нежно протянула маленькая кареглазая княгиня Варшавская.
– Не волнуйся, милая мамочка, я сама открою! – с милой улыбкой ответила Людмила, накинув на хрупкие плечи зелёную, как большие весенние очи самой красавицы, шаль.
Девушка легко в белом платье сбежала по лестнице, открыла дверь и манерно женственно захлопала от недоумения ресничками: она узнала Вадима, крепостного мужика Иннокентия Александровича, но совершенно не поняла, что ему нужно.
