Я вздрогнула, резко оборачиваясь от белого листа (вернее, монитора), где достраивался уже третий из столбиков формул, разделенных, точно перекладинами, длинными строчками текста. Наверное, нет на свете человека, который бы спокойно относился к тому, что у него читают через плечо. Тем более — недописанное, неоконченное, недодуманное, а потому, как ни странно, ценное. Хотя казалось бы.
— Что вам, Андрон?
— Очень оригинальный ход мыслей.
— Спасибо.
Нажала на «энтер» и не отпускала, пока текст не уехал вверх, оставив на мониторе девственно белое поле. И лишь потом догадалась закрыть окно, не сохранив, конечно, никаких изменений.
— Зря вы так. Жалко.
Я и сама успела пожалеть. Не об уничтоженных формулах, разумеется; в конце концов, восстановить их по памяти не составляло ни малейшего труда. Пожалеть о демонстративном движении пальца на кнопке мыши заставил голос Андрона. Неуловимые, как ультразвук, интонации в голосе. Человека, которого боялся Александр Исаакович. Которого, наверное, стоило бояться и мне.
Я ведь решила во всем подчиниться шарашке. По крайней мере, удачно создать такое впечатление. Стать тише компьютерной мыши: ну чего мне стоило?! Дура. Такая мелкая, ребяческая дерзость... и Димка.
Андрон продолжал стоять сзади, нависая над моим плечом. Отвернулась. Зачем-то глянула в сторону Александра Исааковича. Тот сидел неподвижно, уставившись в монитор; что у него там было открыто, я со своего места не видела. Не пошевельнулся. А чего ты от него хотела?., помощи?
Старичок напротив крякнул и придвинул к себе пластиковый судок с обедом. Я покосилась на часы: убит один час сорок минут, поздравляю. Единственное, с чем себя можно поздравить, да и то сомнительно.
Андрон не уходил.
— Если вам это и вправду показалось интересным, — у меня запершило в горле, пришлось сглотнуть и откашляться, прежде чем продолжить сдавленным голосом, — ...то я могу восстановить.
— Оно вам надо, Алла? — усмехнулся он. — Все равно, шеф сказал, завтра с утра на прохождение сдаете. Но мыслите и впрямь нестандартно. Забыл вам с утра передать, держите. И вообще, обедать пора.
...Я следила, как он медленно-медленно пересекает комнату, плавно поднимая и опуская то правую, то левую ногу, перекатываясь с пятки на носок, слегка наклоняясь и вновь выпрямляясь на каждом шагу. Потом так же медленно начала придвигать к себе остывший судок, неторопливо скользивший по гладкой поверхности стола, расчищать ему место, отстраняя ладонью клавиатуру и коврик с мышью... На мертво сдвинутых коленях мелко подрагивал конверт. Подняла взгляд, словно миску с молоком, полную до краев. Время на часах опять заканчивалось на восьмерку, и это уже, наверное, навсегда... на горизонтальную восьмерку...
Конверт был заклеен старательно, наглухо, с рельефными каплями клея по треугольному контуру. Естественно, листок внутри тоже приклеился, и я никак не могла высвободить его под столом из раскромсанных бумажных краев. Наконец, извлекла, мятый, с дыркой посередине.
«Мамочка, здравствуй. Мы играли в мячик и на компьютере. Дядя Женя приходил. Ты не волнуйся. Я в пришельцев до четвертого уровня дошел. Я кушаю хорошо. Дима».
Без единой ошибки.
Сколько раз его заставляли переписывать?
Душ казался чуть теплым, как я ни подкручивала холодный кран. В конце концов, закрутила его полностью. Обожглась, пришлось приотвернуть. В кабинке клубился непроглядный белый пар, плечи саднило под горячей струей, но все тело по-прежнему бил озноб. Жуткий. Непобедимый.
Я должна пораньше лечь спать. Я должна отдохнуть. Я должна сдать этот самый тест на прохождение, раз они этого хотят. Я должна сделать все, что от меня зависит, и все остальное тоже. Я должна... должна...
Хотя бы согреться.
Я сидела под душем, наверное, уже больше часа. Вот и хорошо: время, прошедшее от обеда и до шести, когда я позволила себе встать из-за компьютера, вспоминалось с содроганием — стылое склизкое желе, откуда невозможно выбраться и где невозможно находиться. Не могу точно сказать, чем я занималась все это время. Может быть, перечитывала монографию... может, Димкино письмо... Димкино?., кажется, я уже успела пройти все стадии сомнения и перебирания разнообразных версий, а может, и вообще не думала об этом. Я должна согреться. Я должна быть сильной. Я должна подняться выше потолка, который есть и у меня, если верить...
Ворвалась струя свежего воздуха, и я судорожно глотнула ее: оказывается, еще чуть-чуть, и задохнулась бы в белом тумане. И сразу — холодно!!!
— Дверь! — крикнула раньше, чем что-либо сообразила.
— Уже закрыл, — отозвался голос Александра Исааковича.
Не через дверь, туг же, из-за клеенчатой занавески.
Оригинально; я нервно усмехнулась. С другой стороны, может быть, человеку просто надо вымыть руки или, скажем, сполоснуть чашку, а кабинка с единственной раковиной битый час как занята. И потом, помнится, он утверждал, что я не интересую его как женщина.
— Сделайте немного слабее напор.
— Что?
— Напор воды ослабьте. Чуть-чуть.
Так и есть, претендует на раковину. Я привернула краны и съежилась от холода. Скорей бы он там.
