— Давайте сначала вы, профессор, — Смирнов поднёс зажигалку генералу, закурил сам. — Что нас ждёт, если «Исход» стартует через три месяца? В подробностях.
— Боюсь, коллега, что ничего хорошего. Прежде всего, мы не сможем вместить расчётное количество экипажа. Жилые помещения не готовы. Коммунальные сооружения тоже. Фермы тоже. Далее...
— Сколько человек мы можем взять на борт? — прервал Смирнов.
— М-м... Затрудняюсь сказать точно.
— Говорите приблизительно.
— Что ж. Не больше пятидесяти тысяч, иначе нас ждёт голод. Понимаете...
— Я всё понимаю. Каковы перспективы, если на борту окажется всего десять процентов от расчётного количества?
Профессор откинулся в кресле.
— Мрачные перспективы, — сказал он. — Будет очень тяжело. Очень. Особенно нескольким следующим поколениям. Придётся трудиться, коллеги. Всем и каждому. Без выходных и по многу часов в сутки. Улучшений стоит ожидать, видимо, лишь в поколении четвёртом или пятом. Если, конечно, к этому времени на борту «Исхода» останутся люди. Вероятность гибели экипажа высока. Больше пятидесяти процентов.
— Понятно, спасибо. Теперь вы, генерал.
— Завтра я займусь составлением подробного плана. Погрузить на корабль пятьдесят тысяч человек не проблема, тем более что изрядная часть специалистов и так внутри. Проблема отобрать эти пятьдесят тысяч.
— Ваши рекомендации?
— Рекомендации... Насколько я понимаю, полетят специалисты и их семьи, те, кто внутри первого круга оцепления, так? А большая часть военных останется.
— Вы жалеете, что некем будет командовать? Боитесь остаться не у дел?
Лицо генерала затвердело, скулы сжались.
— Вам известно о такой вещи, как бунт? — сказал он, чеканя слова. — Это когда голодная толпа недовольных захватывает власть и начинаются резня и анархия. Вы знаете, как усмиряются бунты? Так вот, они подавляются. Штыками, господин начальник Проекта. А в замкнутом пространстве... Не слыхали никогда выражение «бунт на корабле»?
— Простите, — сказал Смирнов примирительно. — Я не хотел вас задеть. Нервы.
— Ладно, — голос генерала стал мягче. — Сколько у нас спецов?
— Точно не знаю, надо спросить главснаба. Но думаю, больше сорока тысяч.
— Значит, остаётся квота на десять тысяч военных, — задумчиво сказал генерал. — Даже меньше. Что ж, в создавшейся ситуации нам придётся оставить низшие звания. Полетят только офицеры.
— Нет, не офицеры, — Смирнов посмотрел на генерала в упор. — Офицеры останутся. Полетят военнослужащие-женщины независимо от званий. Завтра вы начнёте составлять список. Только способные к деторождению. И чем младше, тем лучше. На борту женщин должно быть больше, чем мужчин. Хотя бы в первом поколении.
— Сколько мы уже идём, Саня?
— Шестнадцать дней. Устала?
— Проголодалась.
— А нечего привередничать, — Саня улыбнулся и на секунду прижал девушку к себе. — Змей, видите ли, она не ест, крыс тоже. Ладно, лягу попозже, может быть, удастся пристрелить что-нибудь перелётное. Потерпи, Жанн, всего ничего осталось, день пути, может быть — два.
— Сань...
— Что, милая?
— Мне очень не хочется умирать. Раньше я относилась к мысли о скорой смерти спокойно. Но теперь, когда я с тобой...
Саня остановился.
— Мы не умрём, — сказал он и осёкся. — Прости. Я хотел сказать, что у нас есть шансы.
— Нет ни одного, Саня. Ни единого. Мы, может быть, проживём ещё.год. Если повезёт. И — всё.
— Давай присядем, — Саня опустился на ближайший пень, развязал рюкзак, достал со дна бумажник. — У меня есть документы, милая. На, посмотри. А вот сержантские корочки. Нам просто надо добраться до третьего оцепления. Живыми. Нас пропустят вовнутрь.
— Тебя пропустят, — сказала Жанна устало. — Даже если я пойду на это, пропустят одного тебя. А я не пойду.
— Почему? — Саня вскочил. — Я скажу, что ты — моя жена. Ты и есть моя жена, нам просто негде было расписаться.
— Даже будь я взаправду твоей женой, я не пошла бы на это.
— Глупости, — рассердился Саня. — Глупости и предрассудки. Нам надо уцелеть, понимаешь? Ради наших будущих детей надо. Какое значение имеет, кем был я и кем — ты.
— Имеет, милый, имеет. Хотя бы потому, что ты не дойдёшь до своего оцепления. Тебя расстреляют наши. А если дойдёшь — то свои.
— Не расстреляют. Ни меня, ни тебя. Мы пойдём туда вдвоём. И не тайком — мы будем атаковать вместе с твоими, когда они пойдут на прорыв. Только твои, разграбив склад или арсенал, откатятся, а мы с тобой останемся и дождёмся моих.
— «Моих, твоих», — сказала Жанна задумчиво. — Мы так никогда и не научимся говорить «наши», Саня.
— Научимся. На борту «Исхода». Там все будут наши. И дети — у нас с тобой будут дети. Тоже наши. Надо только добраться. Для начала — до твоих.
Они добрались на следующий день. И ещё через два дня Жанна с удивлением узнала в поджаром, жилистом полевом командире с жёстким суровым лицом лопоухого и глазастого паренька, с которым рассталась всего-то год назад. Узнала своего младшего брата Ромку.
— Они готовят тотальную атаку, — за последние два месяца генерал осунулся, морщины расчертили лоб, щёки ввалились. — Разведчики доложили, что уже скоро.
— Как скоро? — резко спросил Смирнов.
