Но нет, голос и слова принадлежали командующему. Флаг-адмирал резко поднялся с кресла и отнюдь не выглядел теперь дряхлой развалиной: плечи распрямлены, глаза мечут молнии... Несвицкий понял, что сейчас видит того, давнего героя гражданской, — остановившего молниеносное наступление флота мятежников, имевших подавляющее превосходство в силах, на ближних подступах к Новому Петербургу. Спасшего и столичную планету, и императорское семейство от беспощадной резни, позволившего провести плановую эвакуацию...
Годы, тем не менее, брали свое, — вспышка адмиральского гнева оказалась весьма недолгой. Командующий на глазах обмяк, плечи опустились, затем опустился в кресло и сам старик, — не сел, но буквально-таки свалился... Голос его зазвучал негромко, и с каждым словом звучал все тише:
— Там ведь живут люди, Сергей Анатольевич, как вы не понимаете... Не комбатанты, мирные обыватели... Наши люди... Русские люди....
В кают-компании повисла звенящая тишина, все посторонние звуки смолкли, офицеры напряженно вслушивались в слабеющие слова флаг-адмирала.
— Продолжайте, господа... — почти прошептал он. — И я надеюсь услышать более взвешенные предложения...
От армейцев выступил генерал-майор Славич. И тоже подверг критике идею флаг-капитана, хотя и выдвинул совсем иные резоны, чем командующий. А если мятежники не сдадутся?
Тридцать с лишним лет прошло, господа, выросло новое поколение, настолько зараженное идеями коммунизма, что... Он, генерал, насмотрелся на освобожденном Новом Петербурге: фанатики, самые настоящие фанатики. Не все, конечно, но немалый процент... И этим фанатикам никакие жертвы не покажутся чрезмерными ради торжества их бредовых идей.
Тактику генерал предложил смешанную, половинчатую: неторопливо, не стремясь купить немедленную победу ценой ненужных жертв, уничтожать очаги сопротивления совместными силами армии и флота. Удары из космоса — но не главным вооружением линкоров и джамп-базы, не глобальные, уничтожающие всё и вся на большой площади. Вместо этого — конкретная отработка крейсерами и эсминцами конкретно выбранных целей, исключительно военных, разумеется. Плюс наземные операции сухопутчиков. Плюс локальные десанты спецназа, как армейского, так и флотского, а масштабную высадку на другие континенты совершать лишь после того, как потери в подобной операции не станут чрезмерными. Не станем гвоздить кувалдой, образно выразился генерал-майор, но измотаем врага уколами рапиры. Да, времени потребуется больше — недели, может быть, месяцы. Но иного выхода он, Славич, не видит.
Завязалась дискуссия. Большинство собравшихся офицеров поддерживало с теми или иными вариациями одну из двух высказанных точек зрения.
Выслушали всех. Затем контр-адмирал Мезенцев обратился к человеку в чужом мундире, не проронившему за весь совет ни слова. Точнее, не совсем к человеку... А если уж совершенно точно — совсем не к человеку.
— Будем рады услышать ваше мнение, мнаэрр Гнейи.
Хултианин встал и несколько мгновений молчал с совершенно каменным, неподвижным лицом. Полковник Несвицкий знал эту манеру хултиан — прежде чем что-либо сказать, непременно помолчать, выдержать длинную паузу. Нехитрый вроде бы трюк, но срабатывает без осечек. Спроси у хултианина любую ерунду, какого он мнения о погоде, например, — изреченный ответ покажется глубоко продуманным, чуть ли не истиной в последней инстанции.
— Мятеж должен быть подавлен, — произнес наконец мнаэрр хултианин на чистом русском, но с глубоко-глубоко спрятанным чуждым акцентом. — И не должен никогда повториться. Для этого должны быть уничтожены все мятежники, все сочувствующие им и все укрывающие их. Каким способом наши уважаемые союзники сделают это — их внутреннее дело. Мы окажем всю доступную нам помощь в любом начинании, ведущем к означенному результату.
Он вновь замолчал, ничем, однако, не давая понять, что закончил свое выступление.
Чужой... Совершенно чужой... Вроде бы черты лица, если рассматривать каждую в отдельности, ничем не отличаются от людских. Да и размеры и пропорции фигуры тоже. Лица совсем как у людей, и та же анатомия, но достаточно одного взгляда, — и словно бы болезненный укол острой иглой: чужие! Странно, но трезиане — остатки древней, давно утерявшей былое могущество расы — воспринимаются как-то иначе, без ощущения столь режущей глаз чуждости... Хотя на людей не похожи абсолютно. Наверное, в этом все дело, в подсознательном психологическом барьере: так похожи на людей — но не люди! И подсознание бьет в набат, трубит тревогу: среди нас чужак! Среди нас оборотень, лишь прикидывающийся человеком! Чужой! Чужой! Чужой!!!
Выдержав полагающуюся паузу, хултианин сказал ожидаемое:
— Это мнение мое, и моего правительства, и моего народа. — Сказал и уселся на место.
