— Евдокия Андреевна! Я с шарами почти закончил, понимаешь. Вот только блоки питания все вышли, надо бы, это... еще заказать...
Но тут же осекся под ее строгим взглядом.
— Василий! — Евдокия Андреевна чуть повысила голос, — А скажи-ка мне, голубчик, что это за «разновязкостный принцип» такой? «Егорова—Френкеля»! Я тебе учебники физики приносила? Приносила! Так чего же ты самодеятельностью занимаешься? Кто такой этот Френкель?
— Ну Евдокия Андреевна! — Вася заерзал. — Ну не успел я! Не успел! Все едино, клиенты ваши, фи-зи-ку знают так же, как и теорию превращений. Никак, то есть.
— Ох, Вася, Вася... — голос дамы смягчился, — а вот попадется какой дотошный, что нам делать тогда, а? Завтра же, чтобы ценники перепечатали, а то премии вам, как своих ушей без зеркала, не видать! — добавила она грозно. — И кто такой этот Френкель, в конце-то концов?
— Да вот же! — Вася ткнул волосатым пальцем в сосредоточенно печатающего соседа. — Эдик Френкель. Мы с ним вдвоем эти светильники делали, вот и решили... гм, ну... я, это, решил...
Евдокия Андреевна только и успела, что неопределенно махнуть рукой да выйти из подсобки. Приступ смеха, скрутивший ее у самой двери, был просто ужасен... Мало того, что эти лентяи не успевают прикреплять к магическим вещицам маскировочную электрику, так еще и с названиями импровизируют! Что они завтра придумают — «динамический маятник на принципе асинхронных белых излучений»? Хорошо еще, что в магазин не зашел до сих пор ни один человек с более-менее приличным образованием... И что отвыкли люди верить в чудеса. Но подсознательно чуда ждут, пусть и боятся его, как огня в сухом лесу. Скажи она этому менеджеру, что город в шаре — одно, а блок питания — совсем другое, да он бы в психушку ее упрятал... Да ему в «принцип Егорова-Френкеля» поверить проще, чем в Деда Мороза!
Евдокия Андреевна улыбнулась. И подумала, что пора бы уже забрать костюм из химчистки. И прикинуть, кто же в этом году будет выполнять при ней роль Снегурочки...
Он был страшный, этот мужик, нет, просто ужасный. Сутулый, с длинными волосатыми ручищами, выпирающими из-под закатанных рукавов грязно-белёсой косоворотки. Ханна даже зажмурила глаза, чтобы не видеть заросшего чёрной бородищей лица. Мужик выглядел точно так, как Ханна представляла себе разбойника из сказки, которую бабушка Циля-Ривка рассказывала на Йом-Кипур. И имя у того разбойника было.страшное — Мордехай, подстать его жутким делам.
— Пойдём, Ханночка, — прошептал дядька Мотл, — не пугайся, деточка, это добрый человек, раз Бог послал нас к нему.
Ханна отчаянно затрясла головой и вцепилась Мотлу в руку. Она знала, что сейчас будет — этот страшный человек, этот Мордехай, убьёт её. Умереть Ханна была согласна и даже хотела. Всю последнюю неделю вокруг неё сотнями умирали люди, и было странно и неправильно, что она всё ещё жива. Но одно дело просто взять сразу умереть и отправиться на небо к маме, а совсем другое — если тебя убьёт этот жуткий разбойник, который, вполне возможно, ещё и людоед.
Мама умерла, когда на поезд, тот самый, последний, на котором беженцам удалось вырваться из Минска, упали бомбы. Вместе с мамой не стало брата, трехлетнего Сэмелэ, и старой, души не чаявшей во внуках Цили-Ривки. Ханна едва узнала маму, когда нашла её в поле, после того, как бомбёжка закончилась. И бабушку узнала тоже с трудом. Лишь Сэмелэ, ябеда и непоседа Сэмелэ, выглядел как обычно, только зачем же он вылил на себя так много томатного сока?.. .
Ханна ещё долго ходила по полю вдоль развороченных рельсов и догорающих вагонов. Сначала вокруг неё были люди. Живые люди, и умирающие, и уже неживые. С Ханной заговаривали, о чём-то спрашивали, она не отвечала — смысл вопросов не доходил до неё. Постепенно живых вокруг становилось всё меньше, а потом и вовсе остались лишь мёртвые. Среди них Ханна нашла много знакомых: и сапожника Ицхака, и почтальона Янкеля с обеими дочерьми, а когда уже начало смеркаться, наткнулась на свою лучшую подругу. Фейге недавно исполнилось пять, она была почти на год старше Ханны и жила прямо напротив, а её отец, резчик Изя, дружил с Ханниным папой. Они вместе ушли в военкомат, как только началась война, а оттуда — на фронт.
Ханна опустилась на колени рядом с телом Фейги и принялась читать каддиш. Читать его она не умела, но знала, что делать это следует, и старалась изо всех сил.
— Боженька, родной, — сквозь слёзы шептала Ханна на идиш, — забери к себе на небо всех-всех, которые умерли. Маму, бабушку, Сэмелэ, Фейгу. Сделай так, чтобы им было там хорошо. Боженька, ты же помнишь меня, это я тебе молюсь, я, Ханна Гершанович.
