Елена Михайловна покрутила в руках шапочку сына. А ведь и правда, рожки растут. Надо бы проделать в шапке две дырочки, чтобы не жала. И, томясь от дурных предчувствий, закрыла шкафчик с корабликом на дверце. Интересно, как отреагирует эта, седьмая по счету, воспитательница, на то, что симметричные шишки, поднимающие двумя вихрами беспорядочные кудри на голове ее сына, ни на следующий день, ни через неделю не втянутся обратно.
К счастью, эта воспитательница уже давно ничему не удивлялась. Ни тому, что у корейца Миши Хвана папа мулат, а мама платиновая блондинка, ни тому, что у Мириам тапочки всегда надеты строго не на ту ногу и постоянно смотрят носками в разные стороны, словно находятся на боевом посту, и сколько их ни переобувай, они через какое время возвращаются в исходное положение, ни, наконец, тому, что вечно сопливая Людочка, стоит от нее отвернуться, ест аквариумных улиток.
Степанов-Ленин хлопот не доставлял: в коллектив вжился быстро, утром никогда не ревел и не цеплялся за подол маминого пальто, самостоятельно и с аппетитом ел, спал в тихий час и не приставал к воспитателям с дурацкими вопросами. Но зато, стоило его о чем-то спросить, сам все охотно рассказывал: что за тетенька приходила за ним вчера, почему он укусил за щеку Вику, сколько его маме лет и что это у него на голове за странные наросты. Впрочем, на последний вопрос он всегда выдавал разные ответы, замысловатые, как арабские сказки: то «это у нас наследственное. У мамы такие тоже есть, просто под прической не видно», то «когда совсем маленький был, застрял между прутьями кроватки, и пришлось делать операцию», то «это не наросты, это две яблони пробиваются. Бабушка еще весной посадила».
Но сколько опытные воспитательницы ни бились, они так и не смогли выудить его имени. Ребенок только удивленно на них смотрел.
— У всех есть имена. Вот меня, например, зовут Раиса Михайловна. А вот его зовут Петя. Петя, иди сюда. Петя, как тебя зовут?
— Петя, — заторможенно отвечал испуганный мальчик с деревянным кубиком в руках.
— Вот видишь! Иди, Петя, поиграй. А вон ту девочку зовут Людочка. Людочка, отойди от аквариума, сколько можно повторять! А как зовут тебя?
— Не знаю. Может, тоже Петя?
— Нет, это навряд ли, — не теряла профессионального терпения воспитательница. — Тебя наверняка зовут по-другому.
— А как? — удивлялся Степанов-Ленин.
— А вот этого я не знаю.
— А как зовут вон того мальчика?
— Это Валера Попов. Валерочка, уступи девочке! Возьми лучше самосвал.
— А его?
— А его зовут Саша Синицын.
— А вы знаете, как всех детей зовут?
— Конечно. Это моя работа.
— А почему вы тогда не знаете, как зовут меня?
— Потому что мне никто этого не сказал.
Раиса Семеновна понимала, что разговор вернулся в исходную точку, вздыхала и трепала золотистые кудряшки.
— Ну, ладно. Иди поиграй. И все же, откуда у тебя эти шишечки? Нет-нет, не отвечай. Это я так просто спросила. Кстати, а как тебя мама называет?
— Сын.
— Ну, хорошо. А бабушка?
— Внук.
— Тоже верно. А папу твоего как звали?
— У него много имен, но настоящего никто не знает, — начал отвечать Степанов-Ленин, но воспитательница только устало отмахнулась.
— Все-все, Степанов, иди играй, иди... Бедный ребенок. И папа у него, скорее всего, уголовник...
Имя нашлось примерно через четыре месяца. Само собой, словно потерянная связка ключей, вместе с серым свитером домашней вязки.
— Дети, это чей свитер? — окрикнула группу Раиса Семеновна, поднимая брошенную вещь с пола раздевалки.
— Его! — дети дружно показывали на молчаливого Степанова-Ленина.
— Твой? — Раиса Семеновна отогнула ворот свитера и прочла бирку. — Боря М. А ты разве Боря М.?
— Свитер мой, значит, и имя мое, — Степанов-Ленин был, как всегда, не по годам логичен.
— Боримэ! Боримэ! — завопили радостно остальные дети.
Найденное имя стало самым ярким событием дня в насыщенной детсадовской жизни.
— Боримэ! — хихикали дети за обедом, расплескивая из ложек суп.
— Боримэ! Боримэ! — приговаривали они, засыпая в тихий час, чтобы за время сна не забыть новое имя.
— Боримэ! Боримэ! — приговаривали девочки, прыгая через скакалку.
— Боримэ! — вопили мальчишки, сталкивая в смертельной аварии деревянные грузовики.
И хотя имя это больше походило на дразнилку, сам Степанов-Ленин ходил до вечера праздничный, словно ему подарили велосипед. Как только вечером в дверях группы появилась его мать, он выскочил ей навстречу с радостным воплем:
— Мама! Мое имя нашлось! Я Боримэ!
— На свитере у него табличка нашита «Боря М.», вот он и решил, что это его имя, — с улыбкой «ну, вы понимаете...» вздохнула Раиса Семеновна.
Но родительница неожиданно отнеслась к новости всерьез:
— Хорошее имя, Боримэ! — обрадовалась она и поцеловала сына в щеку. — Знаете, он сам должен был себе имя найти. Мы столько лет этого ждали! А Боря М. — это Морозов Боря, соседский сынок. Это его свитер. Соседка вчера отдала, а я бирку отпороть забыла. Получается, нам от Морозова Бори и одежка, и имя достались. Ну, пойдем, Боримэ, бабушку порадуем.
Но Степанов вывернулся из маминых рук и подскочил к воспитательнице:
