Я надел очки и вышел из ванной. Постоял, глядя на серый, дорогой кожи кейс с золотым тиснением по краю — «В.М.». Этот кейс был первым предметом, который я увидел после того, как пульсирующая тьма выплюнула мое тело в пустыню. Тогда я пролежал несколько суток не в силах встать, лишь изредка приподнимаясь на локте для того, чтобы проблеваться желчью. По мне пробегали ящерицы, а пара стервятников важно вышагивала поблизости, подбадривая друг друга шипением.
Когда я нашел в себе силы подняться, первое, что я увидел, был этот самый кейс. Скорее, это был даже не кейс, это был саквояж. Он лежал в пыли, поблескивая золотым вензельком, такой обычный, земной. А потом я вспомнил. Я вспомнил, в чьих руках видел такой предмет в последний раз, и опять согнулся в приступе рвоты. А придя в себя, осторожно, как хрустальную корону, положил этот кейс на колени и щелкнул замками. Внутри лежал кольт «Питон» 45-го калибра, американский паспорт на имя Джона Руальда Темпеста с моей фотографией, водительские права и диплом об окончании Йельского университета, факультета радиофизики — на то же имя, пачка стодолларовых купюр, пара кредиток и черные очки. Я надел очки, взял в руки пистолет и привычным движением отщелкнул барабан. Столь привычным движением, что вздрогнул. Физик. Какой я к черту физик. А потом я засмеялся.
Один патрон.
Я смеялся диким лающим смехом. Один патрон! Нужно быть идиотом, чтобы не понять, зачем в этом пистолете один патрон. Я взял револьвер за ствол и зашвырнул в сухие черные кусты. Потом встал и, пошатываясь, побрел на восток. Через пару часов я вышел к заправке, а потом и к городу. Это была Тихуана.
Тихуана. Старик индеец, продавец в крохотном магазинчике на краю города. Первый человек, увидевший меня без очков. Его сердце не выдержало, и на лице покойника я прочитал столько дикого ужаса, что сам бежал, спотыкаясь, пока не забился в какую-то грязную нору. Я просидел там несколько дней, захлебываясь слезами и дрожа от отвращения к самому себе.
Потом был Денвер. Под именем Джона Темпеста я пытался найти какие-либо сведения о том, что случилось в Аризоне, но безрезультатно. Всеобщее молчание. Ничего и нигде не происходило. Ни одной ниточки, ни одного упоминания. В родном городе никто меня не узнавал и не вспомнил. Меня словно никогда и не было. Потом... Потом были те трое чернокожих парней... Что за организацию они представляли, я выяснять не стал. Просто убил всех троих. Быстро. Не раздумывая.
И началась охота. Я, как крыса, вновь шнырял по коллекторам и подвалам. Снова снайперы, засады, мины-ловушки... Но все это длилось недолго — всемирный кризис пришел к своему логическому завершению, и началась такая резня, что всем стало не до меня. И я тихо собрался и уехал в Дакоту, на заброшенное ранчо своего деда. Два года я ловил форель. Я поймал чертову уйму форели. И хариуса. И щуки... Каждый день я шел к реке, швырял блесну, возвращался, жарил рыбу себе и кормил чудовищно ленивого и толстого кота по прозвищу Огромный Рыжий Монстр. Рыжий Монстр пришел однажды из леса, потерся об мою ногу, посмотрел в глаза и остался жить. Пожалуй, он был единственным существом на свете, способным выдержать мой взгляд. Мы с ним ладили.
Через год такого существования я вытащил терминал и попытался узнать, что происходит в мире. Пытался я напрасно. Терминал был заблокирован, как, впрочем, и вся сеть США. Поковырявшись пару дней, я выяснил, что сеть выведена из строя навсегда. В мире правили бал кланы индийских и китайских хакеров. Зашвырнув терминал в самый дальний угол, я собрал на скорую руку всеволновой трансивер и просидел неделю, перебирая настройки. Из коротких передач я узнал, что Нью-Йорк разрушен во время выступлений антиглобалистов. Выступления эти переросли в войну, и война охватила весь запад, от Мэна до Джорджии. Правительство не в силах контролировать ситуацию, и президенты сменяются один за другим. В Бразилии — голод, в Аргентине — голод и чума, в Колумбии и Венесуэле — голод, чума и всеобщая резня с переменным успехом. Россия задавила Евросоюз экономическими санкциями, в Париже литр бензина стоит дороже нового автомобиля. А новости с Ближнего Востока оказались настолько страшны, что я взял топор и разнес приемник вдребезги. Потом выпил залпом весь свой небольшой запас спирта, схватил спиннинг и побежал к реке.
Прошел еще год. По ночам зеленое небо спускалось вниз, и я начинал отбрасывать кривую желтую тень. Красные всполохи разрывали его, деревья сочились голубым дымом. Я внезапно понял, что больше не могу так жить. Больше не могу быть здесь. Я захотел к океану. Но — к океану ли? И я этого захотел или вовсе не я? Как бы там ни было, я оказался здесь, в Майами. Пустой, как бутылка из-под «Джек Дэниэлс».
