Майами. Я шел по набережной — двухметровый громила в черном плаще. В непроницаемых черных очках на сером, неприятном лице. Свои длинные седые волосы я прикрыл черным платком, завязанным на затылке в узел, заодно скрыв два страшных шрама, идущих от макушки к вискам. Пышные блондинки в бикини оборачивались и смотрели на меня, мужчины что-то шипели, чайки в небе, видно, почуяв неладное, устремились куда-то со всей своей птичьей скоростью. Вероятно, на Кубу...
Я смотрел поверх мачт на океан и чувствовал, что пустота внутри меня не заполняется, а, наоборот, растет. Он ворочался там, вдали, огромный, бесконечно равнодушный, презрительно спокойный. Когда-то я любил океан. Но теперь... Океан стал для меня обманом. Мы с ним оказались в разных вселенных. Океан просто был там. Был для себя. Я тоже был просто для себя. Мир в себе.
Мир во мне был пуст. Он был наполнен пустотой. Дикий бред. Впрочем, то, что я видел, то, что навсегда отразилось в моих глазах, и бредом назвать нельзя. Это реальность. Реальность изнутри. Реальность...
— Гордон?
Я замер, глядя в упор на человека за барным столиком. Черные очки. Серое лицо, обрамленное седой бородкой... Я его узнал. Я не мог его не узнать. И тут же мозг мой словно взорвался, переполненный лавиной чувств. Я пошатнулся. Мир сделался непередаваемо зеленым, и со всех сторон ко мне кинулись серые призраки. Я одернул плащ и потянулся за пистолетами.
— Гордон! Это я...
Все прошло. Видимо, для этого я и приехал в Майами. Я слабо улыбнулся и шагнул к столу.
— Привет, Барни... Черт, давно не виделись.
Барни Калхун. Когда я пришел на работу в «Черную Мессу», первым сотрудником, с которым мне довелось общаться, был именно он. Барни проводил со мной инструктаж по личной безопасности, водил меня по закоулкам третьего уровня «Мессы», рассказывал о людях, с которыми мне предстояло работать. Этот плотный здоровяк с несомненными индейскими корнями впоследствии стал единственным человеком в «Мессе», с кем я поддерживал приятельские отношения. Мои коллеги — ученая братия — сразу отнеслись к моей персоне с некоторым недоверием. «Эй, Гордон! Твоим профилирующим предметом в университете был бейсбол?» Я был на полфута выше самого высокого из них. Черт! Но это ничего не значило! Я окончил университет в семнадцать лет, а в девятнадцать опубликовал свой десятый научный труд! Через два года я уже заведовал лабораторией, а когда экспериментально подтвердились мои выкладки насчет резонансного проникновения, шуточки сменились неприкрытой завистью. А Барни... Мы любили посидеть в баре третьего блока за кружечкой пива и поговорить о боксе. Изредка я заезжал к нему в Нуэво-Мейо, и по вечерам мы играли в бридж, его дети копошились у наших ног, а его жена, полненькая хохотушка Мегги, делала утку по-ливански. Потом мы сидели все вместе на веранде его огромного дома и смотрели на яркие звезды Аризоны...
— Черт, Гордон! Ты выглядишь слишком плохо для специалиста, получавшего шестьсот штук в год! — Барни встал из-за стола, и я заметил крупные капли пота на его лице. Правую руку он протягивал мне, а левую держал у пояса. Пальцы его мелко дрожали. Я пожал его руку. Где-то вдали блеснула молния. В соседнем кресле сидел широкоплечий парень в военном комбинезоне и таких же черных очках, с крупным серым лицом, трехдневной седой щетиной и страшным шрамом через всю щеку. Парень равнодушно смотрел на меня и крутил в пальцах пачку «Лаки-Страйк». Барни указал на него. — Энди, это Гордон. Гордон Фримен.
Гордон Фримен. «Фримен, ты сдохнешь!» Вот и все. Издалека долетел раскат грома.
Парень вскочил — был он почти одного со мной роста, — лицо его перекосила гримаса ненависти. Впрочем, он тут же взял себя в руки, и, вяло улыбнувшись, протянул огромную, как лопата, серую ладонь. Барни усмехнулся в бороду.
— Познакомься, Гордон. Это Эдриан Шеппард. — Парень что-то буркнул под нос и сел.
— Меня зовут не Гордон, — «Фримен, ты сдохнешь!», но я уже успокоился. Подвинув стул, я уселся напротив Барни и положил руки на меню. — Теперь меня зовут Джон Джордж Руальд Темпест. Уже два года.
— А меня, — Шеппард подкурил сигарету и выпустил в мою сторону облако дыма. — Меня зовут Эдгар Алан Поуэлл.
— А меня — Мартин Лютер Кинг, — Барни поморщился и смахнул с лица пот. — Шучу. Лица у нас такие, что хоть сейчас в музей мадам Тюссо.
— Это кислота.—Я позвал жестом официанта. — Я рассматривал образец своей кожи под микроскопом. Она вся покрыта крошечными серыми язвочками. Слишком много радиации, слишком много кислоты.
— Слишком много сумасшедших ученых. — Шеппард внимательно смотрел на меня, поигрывая пачкой сигарет. — Как ты оказался в Майами, Фримен?
— Как ты оказался в Майами, Энди?
— Брэк, ребята! — Барни вытащил толстую контрабандную сигару, откусил кончик и долго подкуривал. — Если уж мы оказались в одном месте, в одном городе и в одно время — я думаю, с этим нужно смириться. По крайней мере, я оказался здесь из-за сигар... Гордон, я думал — ты умер.
