— Граждане! Эксперимент признан преступным. Распространение, хранение и употребление подобной мерзости сурово карается нашим законом. Люди, которых вы только что видели, арестованы. Они понесут заслуженное наказание невзирая на лица, должности и звания. Группа физиков, сфальсифицировавших экстраполяты, изобличена полностью, провокаторы уже дают признательные показания. Товарищи Суслов, Андропов, другие товарищи раскаялись в своих ошибках и получили партийные взыскания.
Следует знаменитая мхатовская пауза. Молчание мучительно затягивается. Очень хочется, чтобы прокурор ушёл. Он не уходит... не уходит... не уходит...
— Граждане! Здание оцеплено. Прошу всех кураторов организовать выход представителей трудовых коллективов в фойе, где построиться группами согласно списков. Роспуск по домам — после санации памяти. Гиппологическая лаборатория развёрнута в буфете. Остальным ждать на местах, к вам подойдут.
1984, 2009
Меня зовут Сережей, мне завтра исполнится четырнадцать. Но вообще-то мне десять. Вернее... как бы это объяснить?.. Мне было десять, когда это произошло. С тех пор я здесь и не хожу в школу. И с ребятами не общаюсь. И со взрослыми. Ни с кем. А потому я остался таким, как был тогда. По уму... нет, правильно сказать — по умственному развитию. Но завтра мне все-таки четырнадцать. Если по календарю, а не по развитию. Вообще-то я за календарем не слежу. Просто слышу, что говорят мама и иногда папа. Ну, и другие... — сиделка Маша (конечно, она — тетя Маша), мой лечащий врач Станислав Сергеевич. Да вроде и все... Ах, да! Еще бывает, когда куча врачей в мою палату заходят. Важные такие — все в белых халатах, в колпаках. У кого блокнот и ручка в руках, у кого-то диктофон. Ну, не все важные, некоторые молодые и смешные, но все в белых халатах и колпаках. Станислав Сергеевич им про меня рассказывает, они слушают внимательно, головами кивают, записывают. Потом вопросы задают, Станислав Сергеевич на них отвечает. Мне сначала интересно было, о чем они говорят, а потом надоело — об одном и том же талдычат... Потом все уходят, а Маша остается. И сидит — книжку читает или просто в кресле сидит, ничего не делает. Только иногда голову поднимает, но не на меня смотрит, а на всякие там огоньки и экранчики. У меня в изголовье кровати и по бокам от нее много всяких железных ящиков стоит, с экранами. А за головой еще что-то квакает, попискивает и пшикает так: пшик — пшик-пшик — вроде как насос работает. Я знаю, что это такое — все вместе. Это аппарат жизнеобеспечения.
Станислав Сергеевич в мою палату сейчас заходит редко, что ему тут делать? Я же этот... как там меня? — безнадежный. Он как-то сказал: овощ. Кому — не помню, кажется, папе.
