РЕЖИССЁР
СЦЕНАРИСТ
ДИРЕКТОР. Эдуард, шёл бы ты... Не видишь, человеку плохо.
Режиссёр рывком встаёт, делает шаг в направлении сценариста — и... бьёт его по лицу.
Поросячье тело на тонких ножках отброшено. Споткнувшись, Эдуард падает. Всё это громко, неловко и нелепо. Сигарета и очки куда-то улетают.
— Интересно, себя-то ты к кому причисляешь, к актрисам или к... — выцеживает режиссёр.
Поверженный вскакивает — весь в белом. Брюки и пиджак его испачканы бетонной пылью. Он лезет во внутренний карман, словно за пистолетом, однако находит лишь театральный бинокль; и тогда он швыряет этот подвернувшийся под руку снаряд в противника. Попадает в директора киностудии.
Тот ломается в поясе, хватаясь за пах. Бинокль — штучка весомая, металл и чуть-чуть стекла.
С нездоровым звяканьем прибор рикошетит на пол, из окуляров высыпаются осколки линз.
— Мужики! — сипит директор. — Не сходите с ума!
— Пусть говорит, что хочет. Я всё равно отказываюсь работать.
Сценарист с молчаливой злобой отряхивается. Затем уходит в глубь павильона — в поисках очков. Директор, продышавшись, с искренней обидой произносит:
— Отказываешься? Ну и дурак. В проекте участвуют крупнейшие мастера: Барчук, Рязанцев, Герасимец, Матвеюкин, Кусков с Краснодеревенским. Быть в их компании — большая честь.
И вновь режиссёр теряет самообладание:
— Твой Рязанцев — нарцист, подлиза и дешёвка! И ещё бездарность, конечно! Прирождённая бездарность!
Возвращается сценарист. Очки торчат из нагрудного кармана, бледное лицо подёргивается. Руки наполеоновским жестом скрещены на груди. Подходит вплотную к режиссёру, смотрит снизу вверх. Тот распрямляет спину, упирает руки в боки и вдруг улыбается. Ну, ударь меня, ударь, словно приглашает он, я всем сердцем мечтаю об этом...
— Вы жалок, — говорит сценарист. — Я верну вам пощёчину... позже. А пока — ТАМ с большим энтузиазмом воспримут ваш демарш. — Указывает пальцем в направлении потолка.
С достоинством удаляется.
— Зачем было бить? — ворчит директор,
— Давно хотелось.
— Ты же знаешь, за его спиной — такая свора.
— За моей спиной, знаешь, тоже не стадо.
— Да уж...
— Более чем. Я ухожу. Решено.
Похоже, с директором киностудии тоже вот-вот случится нервный срыв:
— Господи! Боже мой! Я знал, что этим дело кончится! Сколько раз я им твердил — нельзя таких крупных личностей использовать втёмную! Мозоль на языке натёр! Не слушают... секретность развели, боятся младенца вместе с правдой выплеснуть... как бы не утопили они этого младенца...
— Ты о чём?
— Послушай, — говорит директор с жаром. — Проект скоро перестанет быть чем-то экстраординарным, превратится в рутину. Придут молодые режиссёры, ты вернёшься в большое кино. Потерпи ещё год, продержись...
Режиссёр медленно отряхивает руки, разглядывая собеседника.
— А вот теперь, братец, ты расскажешь мне всё, — говорит он, ни секунды не сомневаясь. — Рассказывай, Филипп Тимофеевич. Давай.
Он совершенно спокоен. Торжествующе усмехается. Всех провёл да ещё удовольствие получил. Его друга и коллегу, наоборот, бьёт дрожь.
— Припёр ты меня... Поднимемся на эту штуку, чтобы не светиться, а то я здесь чувствую себя словно на сцене.
Высоко над площадкой, в спасительной полутьме, усевшись на пол из стальных прутьев, шепчутся двое. Лица их не видны, голоса идентифицировать трудно. Собственно, говорит один, второй лишь внимательно слушает...
...Запущена серия экспериментов, которая позволила нашим физикам заглянуть в будущее. Технические подробности лучше узнать у спецов, да и не имеют они отношения к сути. Главное, что это не шутка. Это очень серьёзно...
