А рано утром мама посмотрела на часы, улыбнулась и подмигнула мне. Потом вышла из палаты, но через короткое время вернулась, неся в руках большой торт. В торт были воткнуты свечки, они горели.
«Я родила тебя в восемь часов и десять минут утра, — она опять посмотрела на часы. — Так что сейчас, именно в эту минуту тебе исполнилось четырнадцать лет. Вот, Сереженька, посчитай — здесь четырнадцать свечек. По одной свечке за каждый твой годик».
Я сосчитал — свечек было четырнадцать. Я попробовал их задуть, но огоньки даже не дрогнули. И тогда мама помогла мне.
А потом пришел папа вместе со Станиславом Сергеевичем.
Мне совершенно не хотелось смотреть, как умирает мое тело. Я еще раз посмотрел на маму, прощаясь навсегда. Мама была очень бледная, но больше не плакала. Она что-то щупала, нащупывала в кармане своего жакета. Что, интересно, у нее там лежало?..
Я вышел из палаты.
Дядя Женя стоял в коридоре, смотрел на меня и молчал. Наверное, не знал, что надо в таких случаях говорить.
Я бросился на чердак. А вдруг я больше никогда не увижу этого теплого света?..
— Эй! — крикнул я, остановившись у светящегося прямоугольника. — Я здесь! Где же ты, мой придуманный добрый дядя?!..
Я стоял, я ждал, а он все не приходил. Все правильно, ведь я его придумал! А может, он все-таки существует, просто задержался?..
— Сереженька! — вдруг услышал я и обернулся — ко мне шла мама. — Какой ты быстрый, сынок! Еле догнала тебя.
Я бросился к маме и прижался к ней.
— Мы не расстанемся? — спросил я, заглянув маме в глаза.
—Теперь мы всегда будем вместе,—улыбнулась она и мы, не сговариваясь, посмотрели на светящийся прямоугольник.
И я понял — нас с мамой там ждут.
Книжная мистика Борхеса, нет слов, пугающе правдоподобна. Беглые абзацы, абзацы-призраки, остолбенение над страницей, с которой таинственным образом исчезла, испарилась целая фраза, и не знаешь уже, чему верить: памяти или глазам, — как это всё хорошо знакомо!
Боязнь перечитывания, на мой взгляд, в основном свойственна людям, дорожащим своей правотой. А правота — продукт хрупкий — живёт до первой проверки.
В юности я, помню, был ошеломлён признанием профессора Виттенбаха из рассказа Мериме «Локис»: «...больше часа ломал себе голову над таинственным законом, по которому приставка сообщает <... > глаголам значение будущего времени». Поразил уровень достоверности: получалось, что француз Мериме действительно знал славянские языки не хуже, а то и лучше многих славян. Естественно, вышеупомянутую фразу я, первокурсник филфака, цитировал к месту и не к месту. Потом заподозрил, что цитирую неточно, полез в шеститомник — и испытал нешуточную оторопь: нету. Ну вот здесь же была, на этой самой странице!
В панике принялся листать. Безрезультатно. Полез в двухтомник. То же самое. Иначе и быть не могло, поскольку в обеих книгах перевод М. Кузмина. Пришлось сесть и перечитать рассказ насквозь. Искомая фраза обнаружилась в другом разделе. Как она туда переползла, понятия не имею.
Но это всё, так сказать, чудеса общечеловеческие. А вот чудо, приключившееся на чисто национальной почве, чуть не свело меня с ума. Полагаю, живи Борхес в нашей стране, ему бы ничего не пришлось придумывать.
Школьником я был влюблён в раннего Маяковского. Поэму «Про это» знал назубок. Особенно мне нравилась глава «Баллада Редингской тюрьмы». Декламировал взахлёб. Ну и наконец спохватился: откуда название? Что за тюрьма такая? Заглянул в сноски, узнал о существовании Оскара Уайльда и отправился в библиотеку. Взял белый (да, по-моему, белый) томик и просидел в читалке до закрытия. Вышел пришибленный.
Маяковскому пришлось потесниться. Теперь я декламировал Уайльда. Всё-таки память у меня тогда была удивительная. Жадная. Детская. Заучить такую громаду за один день! Уметь надо.
Время, однако, шло, отдельные строфы выветривались, и годам этак к двадцати пяти я решил, что пора бы освежить впечатление.
Вот тут-то и началось диво-дивное. В библиотеках мне предлагали переводы Бальмонта, Брюсова, ещё кого-то — и все они (переводы) оказывались незнакомыми и унылыми. Где же те страшные кованые строки, которые я твердил шестнадцать лет назад, выбравшись из читалки в синеватые ашхабадские сумерки?
