— Белый такой двухтомник... — клянчил я.
Нету.
Да что ж он, померещился мне, что ли?
— Вы скажите, чей вам перевод нужен, — умоляли меня библиотекарши.
Нешто я знал! Только и дел было четырнадцатилетнему пацану смотреть, чей перевод он читает! Уайльд — он и в Туркмении Уайльд.
— Н-ну... вот этот:
Библиотекарши разводили руками.
И вдруг — удача. Нашёлся томик. Правда не тот. Второй. Где пьесы.
— А первый? С «Балладой»!
— Знаете, нету... Видимо, зачитали...
Да что ж за невезуха такая?
Извинился. Вышел. Побрёл, бормоча:
Всё это уже слегка напоминало паранойю. Я тряс друзей, я зачитывал им отдельные строфы — вдруг кто вспомнит?
— Нет такого перевода, — говорили мне. — Ты его сам придумал.
И возникало желание их пришибить.
Дошло до того, что однажды мы с женой оказались свидетелями следующей сценки: наш малолетний сын (заядлый рыболов), поплёвывая на червяка, деловито приговаривал:
Такая вот некрофилия. Видать, подслушал шумное возмущение папы очередным дубовым переводом. Не помню, чьим. Но, даже если вернуть слова в исходное положение, лучше он, поверьте, не станет.
Потом, к своему удивлению, я с грехом пополам выучился читать по-английски и кинулся поглощать в оригинале всё, чем упивался когда-то на русском. Дошёл черёд и до «Баллады». Раздобыл лондонское издание, переписал от руки, кое-что затвердил наизусть. Тут же выяснилось, что тот безымянный перевод не только самый выразительный, но и самый точный. Хотя, конечно, даже он не всё был способен передать.
А этот каторжный расхлябанный шаг враскачку:
А году этак в восемьдесят шестом (или восьмом) прибыл я на очередной Всесоюзный семинар молодых фантастов в зарубежные ныне Дубулты. Просторная столовая. С ненавистью приготовленные котлеты. Напротив меня деликатно принимает пищу приятная дама с безупречными манерами.
— Скажите, пожалуйста, — внезапно обращается она ко мне. — А что это так шумно стало в нашем обеденном зале?
— Фантасты приехали, — с некоторой неловкостью объясняю я.
— Как интересно! — оживляется она. — В последнее время я только и слышу: фантастика, фантастика... Не могли бы вы рассказать, что такое фантастика.
Кто бы мне самому это растолковал!
— Н-ну... — мнусь я. — Вот, например, обсуждали мы сегодня рассказ Миши Веллера «Узкоколейка»...
Вкратце передаю содержание. Дама внимательно слушает, кивает.
— Вот как? Стало быть, вы там и серьёзными вещами занимаетесь?
Мне становится несколько обидно за своё ремесло. Осведомляюсь о роде занятий моей собеседницы.
— Я — переводчик.
— Стихи?
— Нет, проза.
Преисполняюсь гордыни.
— Предпочитаю читать в оригинале... — цежу с вялой надменностью (наглец!). Впрочем, как выясняется, совесть мною утрачена всё же не до конца. — Хотя, знаете... — опомнившись, смущённо признаюсь я. — Как раз перед отъездом с наслаждением перечитал «Слова» Сартра. На русском.
— Что ж, это приятно, — с грустью отзывается она. — Тем более приятно, что «Слова» Сартра переводила я.
Обмяк. Обомлел.
— Вы?..
— Юлиана Яковлевна Яхнина.
Вот он, шанс.
— Юлиана Яковлевна! Может, хоть вы подскажете? Чей это перевод?
Зачитываю, что помню.
— Вообще-то это не моя специальность, но... Здесь присутствуют мои коллеги. Могу спросить.
Встречаемся за ужином.
— Узнала, — просто говорит Юлиана Яковлевна. — Это Нинель Воронель.
— Кто это? — тупо спрашиваю я.
— Она уехала. За рубеж. И книга была изъята из библиотек...
Куманёк Борхес! То, что у вас в Аргентине мистика, в наших широтах — быт.
Как странно! Таинственные истории всегда приключаются только с поразившими тебя книгами. Хотя, возможно, они просто лучше запоминаются.
Отец вечно привозил с гастролей какую-нибудь библиографическую редкость. Как-то раз спас от кремации «Чтец-декламатор» 1910-го года издания. Увы, не целиком. Первыми тридцатью страничками старушка домохозяйка печку свою растопить-таки успела.
И вот появилась однажды у нас в доме ветхая тоненькая книжица в твёрдом нитяном переплёте коричневатого оттенка. Георг Борн. «Единственный и гестапо». Перевод с немецкого. «Советский писатель», Москва, 1937.
