— Если б на тебя ещё все пятерки так смотрели, как яблоки! — съехидничал Глеб и щёлкнул братца пальцем по макушке, выходя из комнаты.
— Отвянь, Чапля! — ворчливо отмахнулся Антон.
Мама наклонилась к столу, зачем-то полезла в его недра, гремя сковородкой.
Другого такого момента не выждать. Никто не видит!
Антон торопливо переплавил из сумки под подушку букварь, тетради, карандаши. И стал основательно рыться в корзинке с яблоками, выдёргивая и перекладывая к себе в сумку наикрупные, с краскобрызгом.
Вернулся с крыльца Глеб:
— Малёха! Ты ещё долго будешь ковыряться в корзинке? А то Юрка Клыков, Вовка Слепков — все первоклашки уже побежали наперегонки за первыми двойками. Смотри, все расхватают, тебе не достанется!
— Ты опять за своé? Опять за кильку гроши? — осаживает мама Глеба. — Нашёл игрушку лобом орехи щёлкать! Охолонь. Шо это ты взялся насмешничать? Брось… Лучше вот Вам на дорожку, — подала каждому по пирожку. — Идить с Богом, хлопцы Вы мои. Хай лэгэсэнька будэ Ваша путь…
Пирожки тут же, ещё в комнате, братья съели.
По старой детсадовской привычке Глеб молча, не глядя кинул назад Антону руку, тот её привычно поймал, и вот так, держась за руки, они пошли, тихие, чуточку в торжестве ликующие.
Поля постеснялась хоть немножко проводить своих парубков и сразу пожалела, едва дверь за ними со вздохом прикрылась. Вылетать воследки не рука, припала к окну. Каких шагов пять за Сапетино крыльцо видела. А дальше как ты ни выворачивай глаза, как ни дави в блин нос по стеклу, ни граммочки не видать кавалерушков. Стаяли… Пропали, слились из виду. Как будто из жизни ушли!
Она вдруг растерялась, вдруг ощутила какую-то пустоту в себе. Боже правый!.. Созрело, Полька, десятое твоё зёрнышко — она рожала десять раз, — выпало, ушло в люди. Ушло и унесло частицу её всей понемногу: и сердца, и нервов, и боли, и горя, и редкой куцей радости. Слёз её волна отлилась с новой жизнью, выросла вот эта жизнь, оторвалась, выкатилась из неё, оставив в ней холодящую пустоту.
Какой-то испуганной полоумкой выскочила она из комнаты, хлоп шалыми глазами вдогонку сынам. Они уже проминули всех соседей по дому: Грачика, Простаковых, деда Яшку Борисовского, Карапетянов. Подымались в горку по красному бугру. Внутренне они почувствовали её, обернулись с улыбками. Неясный страх отпустил, ушёл из неё, однако она застыла с протянутыми руками к сыновьям, со светлой тревогой на лице.
Вышла на крыльцо Аниса, всполошилась, увидевши Полю с простёртыми руками вослед парням, которые ушагивали по бугру уже мимо бетонного бассейна с дождевой водой на пожарный случай.
— Полька! Да на тебе лица нету! Что с тобой?
Сквозь смирные слёзы Поля посветила улыбкой, будто беду с плеч столкнула.
— Антошик… осеньчук[87] мой… в школу… пошёл… А!.. Пошёл!..
Повела взглядом к сынам — покачивались в ходьбе, были видимы за бугром лишь верхами.
— Когда-тось жил в тебе, тукал ножками под сердцем… А тут те глянь — уже и в школу! Не заметила за слезьми, как вырос хлопец, — сказала Аниса и себе за компанию пустила росу. Без плача у бабы дело не вяжется.
— Кажись, и не плачу, а слеза бежит… — пожаловалась Поля.
Она видела себя такой же маленькой, как Антоня, видела, как первый раз сама шла в школу… То видела себя под венцом, то при первых родах… То видела, как сама принимала вот в этом феврале роды у старой козы Райки. Видела, как коза ела свой послед-рубашку… То видела себя с багром в Заполярье, на лесозаводе… То видела себя на свидании с Никитой за Кобулетами, где стояла на пополнении после жестоких боёв его часть…
За слезами насмотрелась на себя, как в кино. Только то кино больше никто и не увидит…
Наглотались бабы вдосталь тихих слёз, всласть отметили первый сентябрь послепобедный да и побрели с Богом на плантацию добирать стареющий в осень грубый уже чай.
В школу — она была за четыре версты в центре чайного совхоза «Насакиральский» — Антон тащился без аппетита. Остро жгла плечо полная сумка яблок. Мальчик то и дело припадал отдохнуть. Сумка вконец умаяла его, и он сделал поползновение поработить Глеба, попробовав навялить её братцу.
— Не тупи!.. Буду я ещё твоё таскать! — отбоярился Глеб. — Может, ещё захочешь, чтоб я за тебя и уроки отвечал?
Антон не знал, что это за невидаль уроки, а потому не лез в разборы и раз за разом молча усаживался на обочинке на камень покрупней.
Глебу зуделось в этот первый путь хоть как-то потесней сплести братца, — он дичился всех и вся, — с одногодками, с кем будет в одном классе. Надо, решил про себя Глеб, идти вместе с Юркой и Вовкой. Может, ещё уговорю по дороге и кто-нибудь из них сядет с Антоном за одну парту.
Глеб набавил шагу и, догнав мальчишек, весело крикнул:
— Слава доблестным перводвоечникам!
Живоглазый, вертоватый Юрка широко улыбнулся, так широко, что, казалось, улыбка тронула и красное родимое пятно на левом виске. Но плотный снулый молчун Вовка никак не ответил. Наверное, он дремал всё время, даже когда шёл.
— Ребя, — продолжал Глеб, — я что хочу сказать… Вы да Антон… Только вы трое с нашего района будете в первом классе. Всем вам надо держаться кучкой.
