Глебка ещё ниже угнул голову. Ему непонятно, ну зачем мама присочиняет? Да, под ералашный случай она хватается за ремень, только воли особой не забирает с ним. Взмахнуть взмахнёт жарко, зато опускает уже как тряпочку скомканную, без силы. Размах на рубль — удар на копейку! Не подымается душа бить. От её ударов не больно, а щекотно. Она только на словах дерётся. Зачем же сейчас наварила каши на постном масле?
Однако вслух Глеб не стал ей перечить.
— Гле-еб, что это такое? — шатнул Никита мальчика.
— Я, па… с сегодня… исправлюсь…
— Всеконешно, таковски оно способнее, вертушок! — вскинул отец руку с золотыми чубчиками на пальцах. — А словко своё удержишь?
Глеб торопливо покивал.
— Ты и тем казачкам, Мите да Антону, передай моими словами, чтоб крепко слушались маму.
— Я, па, передам… Мы, па, изо всехских силов стараемся слушать. Да у нас, па, не всегда получается. А так, па, мы слушаемся…
Сыновий щебет мажет душу мёдом.
Отец тесней прижался к Глебке и с его плечика увидел корзинку с виноградом.
— Гостюшки! Дорогушики! А погляньте! Чего сам водяной нам подал! Не было ж секунд назад — теперь вон стоит!
Мама и Глеб посмотрели, куда показывал отец.
— Ну да! — гремел отец. — Подарок товарища водяного! Вынырнул! Ходить по суше не может. Он и выставь корзинку на траву у самой воды. Со спеху свалил на бочок…
Мама и Глеб оторопело уставились друг на дружку.
— Шо ж мы, Глеб, за лахудры? — кисло ворчит мама. — Я свой гостинец в речке втопила. А ты с каких далей тащил, тащил, а два шага до батьки не дотащил?
— Я как бежать к Вам в речку, — покаянно бормочет мальчик, — поставил корзиночку на берегу. А перекувыркнулась это она уже сама…
Глеб вихорьком слетел с отцова колена. Вернулся с виноградом.
— Это, па, — в радости подаёт, — Вам подарок от тётеньки бицолы.
— Ты эти провокаторские подношения брось! Нигде у меня нет/*9+-у никакой тётеньки. У меня на веки вековущие одна-единственная от Бога тётенька — наша мамушка! — Никита весело приобнял Полю.
— Никиша! А малы́й с правдонькой к тебе, — сказала Поля. — В самушком деле, була и я у той бицолы. Там проста, як трава!.. Ну-к, Глеба, доложь про свои патишествия с Митенькой за цим виноградом. В кратких словах…
Коротко не получается. Подробный запальчивый рассказ сына трогает отца. Глядит он на Глеба, видит себя таким же вот в семь лет. Отцово детство было такое же горькое. В ту пору отец отца тоже был на войне, бил того же немца. Дома одна мать с табором малышья, как Поля сейчас.
«Боже мой, — думает Никита, — да выросло на Руси хоть одно поколение без войны? — Подгребает к себе сына, жмётся к худому личику. — Бедная ты моя травинка, какие ветры тебя будят по утрам? Какие дожди умывают? Какие грозы кормят бедами? Какие бури клонят головку твою под германский топор?..»
Сжимаются тонкие губы, взбухают желваки.
В совершенном безмолвии он скорбно вышагивает к своим товарищам, что облепили в молчаливом курении высокий толстый камень на берегу, припали к сиротскому осеннему последнему теплу голыми спинами. Ставит перед ними на камень корзинку, говорит отрывисто, надсадно:
— Смалюки! Кончай травиться! Атакой налетай на витамины… Витаминищи! Прислала грузинская вдова. Наказывала: сколько в корзине ягод, стольких гадов и должны порешить те, кто виноград этот съест. Ни пули-ягоды на промах! Ешьте и помните о наказе.
Уверенные руки тянутся вверх, к корзинке. Отщипывают по ягодке.
Ненастный Никита возвращается с пустыми руками.
«Шо же ты себе не взял ни гронки? — укоряет его взгляд Поли. — Даже не попробовал?»
Вслух спросить она не решается. Вспомнилось, обнесли гостинцем и Семисынова.
— Глеба, шо ж мы скрутили? — жалостно роняет она. — Мы ж дядьку Аниса даже не угостили виноградом!
— Не суши голову, — подсел к ней Никита. — С Семисыновым мы разойдёмся. Как он говорит, между нами пройдёть. Мы с ним кавказцы. Винограду, этой радости, от пуза попоели в добрую времю. А им, — показал за плечо на толкучку вокруг корзинки, — виноград в диковинку. Земляки… С-под Калача… С-под Богучара…
Отец нахмурился и посветлел лицом.
Видимо, что-то вспоминал.
— Сегодня снился Антон, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Вроде я пришёл уже с фронта. Взял его на руки, обнимаю, а он — ножками по лицу меня, ножками да с рёвом от меня… Провожать — ножками по лицу. Встречать — опять теми же ножками по тому же лицу… Наснится же…
— Правильный сон, па, — сказал Глеб. — Антоха драчливый не только во сне. Но и так… Не во сне. Вечно с козлятами бодается. А набодается, бежит под окно. Там у нас кучара песку. Ух гоняет машину по песку! Кирпичина у него машина…
— Шофёр будет.
— Для шифёра он ещё маленький… На песке мастачит девчонкам дороги, мосты…
— Серьёзный…
— Баловной! И дома, и на площадке я эту малявку в угол ставлю!
— Сам-то давно из угла выскочил? Ещё при мне ты сам сначала все эти углы в саду обживал. Во всех стоял? Ни один не пропустил?
— Ни один, — вяло подтвердил Глеб.
— Господи-и! Как ты вырос… Ка-ак ты вырос…
Никита гордовато обошёл взглядом сына с головы до пят. Ненароком глаза упали на ноги жены.
