— Прекрасно, что вы согласились приехать. Давайте сделаем вот так. Сначала снимем внизу, как ударом топора вскрывают гроб, а в это время на нескольких других гробах должны сидеть крысы. Это осуществимо?
— Да, — ответил я, — это не проблема. Будут сидеть как миленькие.
— Потом снимем, как Йонатан прыгает за борт, и будет очень славно, если крысы смогут пройти по поручням. Это возможно — или они попадают в море?
— Нет, они пойдут — робко и осторожно, если корабль не станет делать резких маневров.
— Schön![72] А потом, если получится, пусть они вылезут из компаса.
— Думаю, получится.
Мы пошли в трюм и целых два часа занимались эпизодом, в котором Йонатан спускается в трюм с топором в руке, подходит к гробу, небрежно хватает двух крыс и бросает их в ящик (в кадр ящик не попадет). Я понял, почему актер так долго разговаривал с крысами и кормил их бананом: всякий раз, прежде чем схватить крысу, он преодолевал себя.
Ничто так не треплет нервы, ничто не действует так угнетающе, как неизбежные, очевидно, дубли на съемках, и я смертельно устал, когда в полчетвертого снова поднялся на палубу. Море по-прежнему приветливо сверкало, и сквозь дымку смутно виднелся берег.
Я опять улегся на брезент, но глаз не закрыл, потому что снимали, как Йонатан прыгает за борт. Когда он вскрывает топором гроб, содержимое настолько пугает его, что он выбегает из трюма и, не колеблясь ни секунды, прыгает через поручни — так написано в сценарии. На всю жизнь мне запомнится, с какой невероятной быстротой увеличивается расстояние между кораблем, который тотчас же ложится в дрейф, и человеком за бортом. Едва Йонатан оказался в воде, съемку прекратили, и Херцог с двумя спасательными жилетами тоже прыгнул за борт. Скоро оба превратились в две крохотные красные точки, качающиеся на воде. В воде они находились ровно двадцать минут (французский звукооператор захронометрировал), и, когда актер вскарабкался на борт, он был смертельно бледен, не то что Херцог, который бодро шагнул на палубу — с одежды его лила вода — и улегся на солнце, чтобы просохнуть, пока актер переодевается в кормовом трюме. Вернувшись на палубу, актер сразу же подошел ко мне и сообщил — минимум раз десять-одиннадцать подряд, — что, когда корабль так быстро исчез, он внезапно подумал: я утону, мне конец, и эта мысль не покинула его даже после того, как Херцог прыгнул следом со спасательными жилетами. «Было жутко холодно, — рассказывал он, — казалось, что если я и не утону, то замерзну насмерть». Испытывая, видимо, потребность объективно удостовериться в том, что было холодно, он попросил измерить температуру моря. Мы зачерпнули ведерко воды, разыскали термометр и намерили семь градусов, что актера не удовлетворило — он думал, вода холоднее. Мне же она показалась очень холодной, хотя лицо у меня горело от солнца. Он говорил, говорил, в его звучном голосе слышались досада и разочарование, хоть он и старался скрыть гнев и горечь. Ему хотелось установить, из-за чего все сорвалось. Остальные ушли в трюм, потом вернулись обратно и улеглись на палубе, и через несколько минут отовсюду доносилось спокойное дыхание спящих людей. Херцог лежал рядом со мной, я хорошо видел его лицо, во сне он слегка похрапывал. Кого видишь спящим, того не возненавидишь, говорит Канетти. Вид спящего человека вызывает симпатию.
