Джон и рулевой чертили теперь на морских картах кружки и тыкали острым карандашом в те места, где, по их мнению, мы сейчас могли находиться. С таким же успехом можно было обвести карандашом все Северное море и сказать: мы где-то здесь, внутри этого круга. В голове у меня зазвучала Вторая симфония Калинникова, которую я собирался загадать, но коллеги по клубу были далеко-далеко, и уже совсем стемнело. Нет, стемнело — не то слово, скорее помрачнело. Ни одного судна вокруг, ни намека на сушу, а ветер все крепчал, и качка здорово усилилась. Морской болезни у меня пока не было, отнюдь, я мог продержаться по меньшей мере еще часа два, только бы показалась суша. Серый горизонт приближался медленнее, чем движется часовая стрелка, и девушка с грустным лицом, которая, насколько мне известно, ничегошеньки не ела весь день, стала жертвой качки. Когда она подняла голову, мне почудилось, что теперь-то уж никогда и никому не вызвать на ее лице улыбку.
Джон зарифил паруса, роллс-ройсовский мотор мощностью 210 лошадиных сил послушно загудел, однако было незаметно, чтобы он приближал нас к суше (если мы вообще двигались в этом направлении).
— Какая у нас скорость? — спросил я усатого рулевого.
— Узла три-четыре.
— Где мы?
— Мы сбились с курса. Понятия не имею, где мы болтаемся.
— И идем мы тоже не слишком быстро.
— Нет, ветер дует с берега. Ну да ничего, SOS передать никогда не поздно.
— Надо бы все же выяснить, где мы сейчас.
— Где-то у побережья Зеландии.
— Я думал, в восемь мы будем в Хеллевутслёйсе.
— Так мы и собирались.
— А как же получилось, что мы сбились с курса?
— Сам не понимаю. Суша вдруг исчезла из виду, и мы заблудились.
— Если мы возьмем курс прямо на берег, он скоро покажется?
— Надеюсь.
Я прошел по шкафуту в среднюю часть судна, облокотился на поручни и стал смотреть на воду. Я внимательно следил за движением волн, пробуя угадать, как нас качнет в следующий миг — вверх или вниз, и чаще всего угадывал верно, но если хоть раз ошибался, желудок куда-то проваливался, и возникало отвратительное чувство пустоты. Много лет назад в девятибалльный шторм я вот так же стоял на палубе корабля, шедшего в Харидж, и, неотрывно наблюдая за волнами, избежал морской болезни. Но этот маленький парусник качало гораздо сильнее, килевая качка — вверх-вниз — сопровождалась бортовой и рысканьем. Кроме девушки с грустным лицом, еще три участника французской съемочной группы висели на поручнях, и я заметил, что одну из моих крыс тоже рвет. Я почувствовал себя виноватым, и тут меня пробрал озноб. До чего же холодно! На мне был всего лишь тоненький пиджачок, а под ним одна рубашка. Другие, очевидно, все-таки рассчитывали на холодную погоду, потому что натянули на себя вечером толстые свитера и плотные куртки, даже девушка-неряха облачилась в облезлое меховое пальто. Но я не был готов к вечерней прогулке по морю. Зачем мне стоять под холодным сырым ветром на палубе?
