Было уже шесть, и я вспомнил о своей несостоявшейся встрече. Надо будет позвонить девушке сегодня же вечером и все объяснить. Сегодня вечером? Да, но это если катер не задержится. А съемки еще не закончены. Я посмотрел на море, разглядел вдалеке долину Мааса, катера, однако, не обнаружил. Мне хотелось на берег, хотелось есть, хотелось домой. Сегодня вечером состоится собрание клуба любителей грампластинок, и я непременно должен туда попасть. С 1968 года мы по традиции собираемся каждые три недели. Один из нас ставит пластинку, а другие должны отгадать, что это такое. Кто не отгадывает, того безжалостно обзывают глухим тупицей или еще похуже, и, поскольку я пишу о музыке, мне тоже частенько доводится слышать: музыкальный критик, а настолько невежествен, что не может распознать симфонию Рубры, произведение миссис Бич или фортепианную пьесу Алкана, просто возмутительно. Да, прекрасные вечера, но похоже, я не поспею. Если б мы хоть возобновили съемки до появления катера, то, кто знает, может быть, сделали бы немало. Парочка крыс на поручнях и в компасе — это много времени не займет. Но Херцог спит, и оператор спит, и обе девушки спят, хотя девушка-неряха, которая еще ничего не сделала, собственно говоря, спать не вправе, подумалось мне. Не спал лишь Йонатан, он сидел огорченный и подавленный, уставясь в пространство, а старый актер обошел штурвал и исчез. Ящичек с хлебом и фруктами был уже пуст, море спокойно, на солнце сверкали белые круглые газгольдеры в долине Мааса, вокруг оживленно сновали суда, но катера и в помине не было. Казалось, наш корабль сам захотел спать, он никак не мог миновать долину Мааса, паруса обвисли. И тут далеко впереди я увидел большой неподвижный четырехмачтовый корабль с зарифленными парусами. Он был словно из прошлого столетия, и, пораженный, я, не долго думая, толкнул Херцога. Тот мгновенно проснулся и, когда я указал на корабль, сразу же все понял, мне и слова не пришлось сказать: можно бесплатно вставить в фильм кое-что помимо сценария. Вмиг все были на ногах, камера — на треноге. Двое подтащили какой-то тюк, завернутый в брезент и перевязанный веревкой, и взвалили его на поручни. Херцог рассказал двум актерам, что они должны, помолившись, бросить тюк в море, и, пока мы приближались к большому неподвижному четырехмачтовому судну, этот эпизод прорепетировали раз двенадцать. Чем дальше, тем больше мне казалось, что в тюке действительно покойник, особенно это впечатление усиливалось тем, что книзу тюк сужался и в нем угадывалась форма головы. Во время молитвы и выбрасывания трупа мои крысы должны были идти по поручням, и это тоже было отрепетировано. Бедные зверьки, суетясь, бегали по широким деревянным поручням. Наконец эпизод отсняли, причем камеру поставили так, чтобы наискосок от молящихся были видны труп на поручнях и четырехмачтовик. Старый актер бормотал молитву до того тихо, что мог бы и не учить ее наизусть. Он шептал смиренно и прочувствованно, а мне казалось, будто я перенесся на шестнадцать лет назад и слушаю своих дядю и тетю, у которых жил в то время. Они тогда впервые в жизни увидели в кино, как читают молитву. Обоих это страшно шокировало. Молитва, настоящая молитва, но разыгранная перед кинокамерой! Это же недопустимо, это худшая форма кощунства. Закрыть глаза и взывать к богу — только не всерьез, а лишь играя, лишь притворяясь! Чудовищно, теперь я вижу это собственными глазами и вполне согласен с дядей и тетей. Однако молитва старого актера уже не казалась мне игрой, возможно потому, что я раньше слышал, как он молится. И тут мне подумалось, что назвать молитву в кино богохульством, в сущности, равнозначно осуждению любой актерской игры. Смехотворная точка зрения, но я склоняюсь к ней прежде всего потому, что катер не пришел, я голоден и, конечно, не попаду вовремя в клуб любителей грампластинок.
Четырехмачтовый корабль исчез из виду, море покрылось барашками, и у меня возникло какое-то весьма неприятное ощущение под ложечкой. Было полдевятого, съемки застопорились, берега не было видно, не говоря уже про Хеллевутслёйс. Джон и его усатый товарищ то и дело определяли местоположение корабля, а Херцог каждые две минуты кричал в микрофон маленькой рации: «Walter, melden Sie sich, bitte»[73], но в ответ неизменно слышалось лишь потрескивание и шорох. Я лежал на палубе, следуя мысленно за брошенным в море тюком, который походил на завернутого в брезент человека, представлял себе, как его выносит на берег, как ребенок находит его и до смерти пугается. Дойдя в мыслях до этого момента, я удивился, почему Херцог так легкомысленно отказался от предложения усатого рулевого вытащить тюк обратно.
