— Иди-ка ты домой, — сказал Йапи, — а то поздно уже.
Ровно через неделю, тоже в пятницу вечером, я снова провожал его до Хукердварсстраат. Он нервничал, поминутно оглядывался и едва замечал меня. Спросил только про горох:
— Вы со своим уже разделались?
— Да, — ответил я, — мешок, который мы не перебрали, отец отвез обратно на фабрику. Побаловались, и хватит, сказал он, мамины глаза и мои ему дороже. А веревку на этом мешке он расслабил, так что, когда его там на фабрике подняли, горох рассыпался по всему полу. И еще он сказал этим с фабрики, что, когда они будут лежать у него на кладбище, он нипочем не выполет ни единого сорняка с их могил. А второй мешок мы с мамой днем, когда отца не было дома, быстренько перебрали и сами отвезли на фабрику.
— А наши всё на месте. Я теперь в жизни не съем и ложки горохового супа, ненавижу я этот горох, мы с Куном каждый вечер перебираем по тазу. Когда начнется листопад, думаю, мы одолеем наполовину первый мешок. В общем, пора мне победить, — сказал он, опасливо оглядываясь.
И он действительно победил, на этой же неделе. Но я узнал об этом только в четверг из заметки в «Де Схакел». Вечером в пятницу я снова дожидался его у дома, а потом провожал в вечерних сумерках. Мне почему-то казалось, будто он стал меньше ростом.
— На прошлой неделе ты выиграл премию, — сказал я.
— Да, — пробормотал он со вздохом, — так и должно было случиться, теперь, может, избавимся от этого гороха.
Он молча прошел со мной по Тёйнстраат, по Санделейнстраат, по Хукердварсстраат и не сказал, как обычно, «иди-ка ты домой», а, наоборот, попросил:
— Проводи меня еще немного.
Мы дошли до Южного канала. Воду его рябили мелкие волны, катившиеся на нас. Вдали виднелось здание бывшей Школы цветоводства. Перед ним стоял грузовик.
— Мы рано пришли, — сказал Йапи. — Погуляем чуток.
Вскоре мы подошли к месту, где каменная набережная сменялась узкой, посыпанной шлаком дорожкой. Вдоль нее уже не было никаких домов. Лишь далеко впереди у Випперсмолена виднелись силуэты парня и девушки, которые, взявшись за руки, медленно уходили в сумерки.
— Слава богу, меня это миновало, — сказал Йапи.
— Что? — спросил я.
— Да то, что у этого парня с девушкой. Послушай доброго совета, никогда не женись, не связывайся с девицами ни на час, а то оглянуться не успеешь, как затащат тебя в церковь и мигом обженят. И — пиши пропало, знай поворачивайся, хлопочи о хлебе насущном и о дровах в очаге, а о чем другом и думать не смей. Право, удивительно даже, что в нашем клубе есть женатые мужчины! Впрочем, дело совсем не в этом, мы вот идем с тобой спокойно по бережку, и я хочу спросить: умеешь ли ты хранить тайну?
— Конечно, — ответил я.
— Понимаешь, я не вполне уверен, разумно ли делиться тайной с мальчиком одиннадцати лет…
— Мне двенадцать, — возмутился я.
— Ну хорошо, двенадцать, это меняет дело, и все-таки ты еще очень молод. Но мне необходимо с кем-нибудь поделиться… я… я работаю с вдовцами.
— С вдовцами? — удивился я.
— Да, — кивнул Йапи, — а все из-за того, что клуб субботних голубятников существует отдельно, сам по себе. Его члены не поддерживают никаких отношений с воскресными голубятниками и поэтому не знают, каким образом те заставляют своих голубей быстрей возвращаться домой. Зато я теперь знаю, я заглянул в их брошюры и проспекты, да и в баре тоже не хлопал ушами и кое-что выяснил из разговоров воскресных голубятников. Вообще-то, я знал об этом и раньше, только напрочь забыл, а дело вот в чем: в Бельгии уже лет десять добиваются больших успехов именно со вдовцами. Ничего сложного тут нет, и две недели назад я решил сам попробовать, потому что хотел получить премию и доказать ей, что могу заработать деньги и без ее гороха, но, честно говоря, не уверен, хорошо ли я поступаю. Техника такова: положим, у тебя есть пара голубей, ну и вот, за несколько дней до соревнований ты отсаживаешь самца из клетки, причем так, чтобы он мог видеть свою голубку. А если это условие невыполнимо, даешь ему на нее взглянуть хотя бы перед самым полетом. И тогда он до того рвется домой, к своей голубке, что всех опережает.
— Но ведь они не вдовцы, — сказал я.
— Что? — переспросил он.
— У них же есть голубки, значит, они не…
— Да, конечно, просто их называют так воскресные голубятники, и самочку, которую разлучают с голубем, чтобы заставить и ее лететь быстрее, тоже называют вдовой.
— Ты и этим занимаешься?
— Нет.
— Почему?
— Вдовы не больно-то горят желанием побыстрей вернуться к своим голубям, это тебе не вдовцы. Замечаешь? И у них та же разница: он прикипает к ней плотью и кровью, а она к нему нет. Вдова зачастую отстает где-нибудь по дороге, встретив другого голубя. А иной раз может увлечься и другой голубкой. Тогда она забывает своего голубя, и толку от нее никакого. Такое и с вдовцами случается, они тоже могут увлечься кем-то другим, и тогда прости-прощай премия.
Он тоскливо брел по дорожке вдоль канала.
