В соседнем с ними доме жила презанятнейшая троица: двое мужчин и женщина. Мужчины, как и братья Боог, были холосты. Одного из них звали Кун, его фамилия осталась для меня неизвестной, другого именовали все тем же редким именем Йапи, а женщина, чьей фамилии я тоже не ведал, откликалась на имя Клази́н. Поскольку дом, который они втроем занимали, раньше был мясным магазином — о чем напоминала входная дверь, украшенная металлической кабаньей головой с разинутой пастью, — сквозь большое окно, служившее прежде витриной, можно было заглянуть вовнутрь, в пустое помещение, где на месте прилавка торчала стойка для велосипедов. На заднем плане за сомкнутыми гардинами даже днем мерцал свет настольной лампы. Каким образом эти трое уживались в дальней комнате, мы и не задумывались. Кун на улицу никогда не выходил, Йапи покидал дом лишь с приближением сумерек, когда его голуби, «подобно нежным разноцветным пятнам, по мягким летним небесам кружили». Только Клазин можно было лицезреть на улице раза два-три за день. Весь ее внешний облик составляли прямые линии и прямоугольники. Ее коренастая фигура напоминала поставленный на попа лоток уличного торговца, голову кубической формы венчала плоская черная шляпка, состоявшая в несомненном родстве с перевернутым подзольником чугунной печки, а на лицо ей как будто бы метнули белесые костяшки глаз, на каждой из которых выпало по одной черной точке. Жесткая прямая линия рта довершала физиономию. Она смотрела до того неприступно, что всякий раз при виде ее я цепенел от страха, даже когда меня скрывали занавески нашей передней комнаты, откуда я шпионил за их «магазином». Однако, становясь старше, я наглел, и вот как-то майским вечером я стоял на крыше шлюза, вооруженный куском кабельной трубки, и сворачивал стрелы из длинных полосок газетной бумаги. Когда же она показалась на углу Дамплейн и навстречу низкому солнцу, слепившему ей глаза, двинулась к дому, я отважился на дерзкий подвиг. Тщательно прицеливаясь, я обстрелял большую черную сумку, висевшую на руле ее велосипеда. Одна из стрел исчезла среди овощей, но Клазин даже бровью не повела и скрылась в доме. Спустя несколько дней, когда она крутилась в своей кухне, я, вдохновленный успехом, рискнул обстрелять ее через разинутую кабанью пасть на входной двери. Через эту самую пасть отлично просматривался длинный коридор, в конце которого, если кухонная дверь стояла открытой, брезжил свет и порой мелькала Клазин, колдовавшая у доисторической плиты. Но мишенью мне служила не Клазинина квадратная фигура, а ее кастрюли и сковородки. Я старался, чтобы стрела, получив необходимое ускорение, описала красивую дугу и влетела в одну из открытых кастрюль. Поразить цель мне удалось лишь единожды, но именно в этот раз Клазин и раскололась, обнаружив, что мое присутствие не прошло для нее незамеченным.
— Мой суп! — вскричала она сдавленным голосом и бросилась вытаскивать из кастрюли стрелу, которая тем временем опять превратилась в длиннющую полоску газетной бумаги.
А потом, вероятно в тот же вечер, она накатала письмо в церковный совет, где сообщала, что в вечерний час некий юный грешник обстрелял ее суп, в связи с чем она и просит принять надлежащие меры. Мой отец получил от церковного совета депешу с просьбой оградить сестру Клазин от повторных обстрелов, в ответ на что он, возвращаясь с работы, заметил, столкнувшись с нею на улице:
— Теперь я понимаю, почему тебя никто замуж не берет. Когда ты такие письма сочиняешь.
Тогда она написала в церковный совет еще одно письмо. К нам домой заявился пастор Олленбовен и потребовал, чтобы отец перед ней извинился, в противном же случае он не будет допущен к святому причастию.
Через день после того, как я подверг обстрелу ее суп, я вышел из дому одновременно с Йапи, появившимся на пороге «магазина». Опираясь на руль велосипеда, он остановился в дверном проеме. Истертыми ремнями к багажнику была прикреплена корзина, из которой доносилось приглушенное воркование.
— А ну-ка поди сюда, — позвал Йапи.
Поскольку я ждал от него в лучшем случае увесистой затрещины (однажды я видел, как он взгрел нашего соседа, пустившего на суп одного из его голубей), то хотел ретироваться. Но путь к бегству был отрезан, ибо дверь за моей спиной захлопнулась, а ключей у меня не было. Так я и стоял, прижавшись к входной двери, а Йапи сам двинулся ко мне со своим велосипедом и воркующими голубями, и я подумал: если только он меня ударит, я пну как следует его корзину с птицами.
Но, не доходя до нашего крыльца, Йапи остановился; предзакатное солнце освещало его фигуру в кожаном пальто, я увидел красноватые глаза на круглом детском лице, плотно охваченном кожаным шлемом. Его красные глаза поблескивали, и он улыбался.
— Обстрелял ты ее, значит.
— Не ее, — храбро уточнил я, — а ее суп.
— Молодец, — прошептал он и быстро оглянулся по сторонам, в глазах его мелькнул страх, — молодец, продолжай в том же духе.
Затем, опершись правой ногой о ступеньку, он сел на велосипед. Голуби в корзине громко заворковали, потому что их сильно качнуло.
