С заплаканными глазами мать стала собирать раскатившийся по комнате горох, а я тихо выскользнул в коридор, открыл входную дверь и полной грудью вдохнул запах весны. На противоположной стороне улицы распахнулась дверь с кабаньей головой, и на пороге появился Йапи, по своему обыкновению с головы до ног в коричневой коже. Фалды его длинного коричневого пальто мягко покачивались на ветру, чем-то напоминая крылья, коричневый кожаный шлем плотно облегал голову. В мягком сумеречном свете крючковатый нос клювом выступал на лице. Когда он, толкая велосипед, подошел ближе и я услыхал тихое журчание его голубей, он спросил с округлившимися глазами:
— У вас тоже горох?
— Ага. — ответил я.
— Вот и у нас, — вздохнул он. — Клазин заказала три мешка, хотела сама кой-чего заработать, это с ее-то плохими глазами! Да она горох от гальки не отличит, а уж гнилую горошину от здоровой — и подавно. Вот и засадила за работу нас с Куном. Ты со своими голубями ничегошеньки не зарабатываешь, это она мне говорит, вот и принеси хоть раз в жизни пользу. Слава богу, мне удалось смыться. Тебе тоже?
— Ага, потому что отец взял да и смахнул свой горох на пол.
— Я бы то же самое сделал, — кивнул Йапи, — если б не удрал. Горох перебирать — кому это только в голову пришло. Нет, пора мне получать премию, ведь иначе я так и буду всю жизнь сортировать горох. Но вот швырять его на пол я бы все-таки не рискнул. Мы здорово у Клазин под каблуком, впрочем, такова судьба всех мужчин — жены из них веревки вьют. А мы-то ведь даже на ней и не женаты, страшно подумать, что было бы, если б мы на ней женились, наверное, перебирали бы горох и ночью в постели.
— Мой отец вовсе не под каблуком, — заметил я.
— Как же, — возразил он, — твой отец тоже; увы, из нашего брата никто этого не избежал, такие дела… Ладно, пойду отвезу голубей; как ни странно, хоть это пока разрешено. Вот увидишь, скоро у меня из-за этого гороха ни на что не будет времени. Разве что я выиграю соревнования и всучу ей премию, а это побольше тех денег, которые она рассчитывает заработать на этих паршивых горошинах. Ну что, пойдешь со мной отвозить голубей?
— Пойду, — сказал я.
— Сегодня я везу их к бывшей Школе цветоводства на Южном канале, — объяснил он, — там собираются все субботние голубятники, а потом на грузовике птиц отвезут на юг Франции.
— Субботние голубятники? — переспросил я.
— Они самые, неужели ты никогда не слыхал? Существуют два клуба держателей почтовых голубей: обычный, большой клуб, который организует соревнования голубей по воскресеньям, и клуб субботних голубятников, которые не хотят пускать своих голубей в день господень.
— Ну а если такой субботний голубь, — поинтересовался я, — вдруг собьется с пути, то он может вернуться в воскресенье?
— На то воля господня, — сказал Йапи, — ничего не попишешь. К тому же по другим дням пускать их совсем трудно, потому что в будни большинство членов клуба работают.
— А в остальном все одинаково? — спросил я.
— Что одинаково? — не понял он.
— Ну то, как обращаются с голубями субботние и воскресные голубятники?
— Что ты имеешь в виду? Одинаково?… Конечно, это ведь… Хотя постой, ты прав, парень, ты навел меня на одну мысль, да нет, нечего об этом думать… Что же я хотел сказать, ах да, я хотел сказать, что очень хорошо держать голубей.
— Почему? — спросил я.
— Надо же иметь что-то, с чем не страшны разочарования, — сказал он. — Человек обязательно должен кого-то любить всей душой. И в этом смысле голуби — самое лучшее, ведь они живые, знают тебя и любят. Ни рыбки в аквариуме, ни шахматы, ни почтовые марки им в подметки не годятся, потому что и шахматы, и марки не живые, они не могут ответить на твою любовь; нет, если уж выбирать, то голубей. А она со своим горохом хочет лишить меня этого… Но я все равно не откажусь от них, от моих субботних летунов… Видишь ли, женщинам этого не понять, у них не бывает увлечений, которые не приносят практической пользы. Даже искренне восхищаясь чем-то, антиквариатом, например, или персидскими коврами, они видят в них просто вещь, в которую вложены деньги и которая дает доход. Вот поэтому ни одна женщина и не держит почтовых голубей…
— Большинство мужчин тоже не держат почтовых голубей, — заметил я.
— Да, но эти попросту понятия не имеют, что теряют. И тем не менее мужчина способен в любой момент завести голубей, а женщина — никогда. Серьезная разница. — Он приостановился, поправляя съехавшую с багажника корзину, потом сказал: — Когда я поднимаюсь на голубятню, я забываю весь мир, для меня существуют только мои голуби, и я надежно защищен от всех печалей и неприятностей. Подрастешь, обязательно заведи голубей.
— Может, и заведу, — согласился я.
— Заведи, лучше все равно ничего не придумаешь.
Некоторое время мы шли молча. На Санделейнстраат на нас налетели мальчишки-подростки:
— Эй, голубятник! Сейчас мы распустим всех твоих голубков!
— Никогда не обращай на это внимания, — шепнул он мне, — насмешка — признак хороший. Значит, у тебя есть что-то, чему другие завидуют.
Мы добрались до Хукердварсстраат, когда почти совсем стемнело.
