Подумать только — я, как любила рассказывать мама, родился в пасмурную субботу, и в пасмурную субботу мама умерла; сейчас тоже суббота, и небо затянуто такой же бесконечно серой, ровной и тонкой пеленой облаков. Значит, сегодня со мной должно что-то произойти. Я знаю наверняка, что это чистейшей воды суеверие, но тем не менее при взгляде на небо мне хочется, чтобы оно оставалось таким же серым. Мне кажется, что этот цвет — залог моей непременной встречи с Мартой. Но одного цвета мало; я не должен сегодня заниматься теми делами, выполнять которые по субботам вошло у меня в привычку уже после того, как я в последний раз ее видел. Итак, мне не придется сегодня работать во второй виноградной теплице, которую я благодаря своему сказочно высокому жалованью смог перестроить и так оборудовать, что она превратилась в своего рода личную лабораторию. Эта теплица навсегда связалась в моей памяти со строкой из какого-то романа Вестдейка. «Человек должен быть микроскопической клеткой, — думал он, — комочком, способным делиться на две половинки, тогда не будет никаких проблем». Вестдейк и не подозревал, когда писал эти слова, как близок он к истине и что потребуется каких-нибудь полвека, даже меньше, и человек, искусственно заставляя живую клетку делиться, будет в состоянии выращивать особи, как две капли воды похожие на исходную. Но сегодня я не сделаю ничего, чтобы приблизить этот день. Откуда у меня такое примитивное суеверие? Неужели мое последовательное естественнонаучное образование сделало меня восприимчивым к суеверию даже в большей степени, чем остальных людей? Что бы там ни было, насколько бы смехотворным это ни показалось, но сегодня я уже не могу заставить себя работать в моей лаборатории-теплице, хотя совершенно очевидно, как важна сейчас работа для совершенствования моих опытов с клонированием. Завтра можно наверстать упущенное. А сегодня я просто не вправе лишать себя возможности увидеть ее в последний раз. Поэтому я сажусь в свою лодочку и, как в прежние времена, до школы, гребу к тростниковым зарослям. Даже маршрут я прокладываю по старым, всплывающим в памяти вехам, так что первым на моем пути оказывается Остров Пересмешников, получивший свое название из-за несметного количества гнездовий этих птиц. На острове есть одно укромное местечко, где вызревает высокая сочная трава, где ранними летними вечерами солнце проглядывает между стволами старых ив. Когда удавалось попасть сюда в безветренный день, я всегда останавливался в траве у маленького ручейка, разделявшего остров на две части, и тогда мир представлялся мне повторенным дважды — темнота между стволами и скупые проблески солнца рождали обманчивую иллюзию удвоения вместо обычного отражения, и я думал: вот передо мной два мира, и в том, втором, между мною и Мартой все будет хорошо. За Островом Пересмешников начинается обширная заводь, сплошь устланная живым ковром кувшинок, я направляю лодку туда, где камышовые заросли клином выступают далеко вперед, но не задерживаюсь и гребу дальше, вот где-то здесь, среди камышей, мне дважды посчастливилось наблюдать удода. Приглушенное и таинственное, сквозь облака проглядывает солнце. Впервые в жизни появление солнца вызвало во мне ощущение печали. Я не совсем нормален, думаю я с горечью. За леском я нахожу небольшой затон и привязываю лодку там, подальше от птиц и людей. По счастью, люди заглядывают сюда редко, разве что какой-нибудь рыболов, у которого, как и у меня, есть лицензия на въезд в заповедную зону.
