Я сижу, как полагается в этих случаях, сложив руки и прикрыв глаза, и чувствую, как темнота передо мной постепенно багровеет. Я еще владею собой, пока старейшина, обращаясь к богу, расточает угрозы по моему адресу. Однако, когда он все тем же расчетливо выверенным громким голосом начинает терзать маму, меня охватывает дрожь. На слове «толика» я взвиваюсь со своего места, но еще не успеваю поймать взгляд старейшины и обрушить страшный удар на это лицо, как в моем сознании молнией проносится мысль, что во время молитвы его глаза с каким-то отвлеченным любопытством блуждают по комнате. За словом «толика» я разбираю еще два слова, потом — тупой незнакомый звук, я второй раз бью его в лицо, хватаю за отвороты черного пиджака, волоку по комнате.
— Брат мой, брат мой! — кричит старейшина, он шарит рукой по стене и нащупывает возле печки кочергу. Удар приходится мне в плечо. Внезапно все вокруг чернеет. Я уже не отдаю себе отчета в своих действиях, помню лишь, что, вышвыривая их из комнаты, я пинал их ногами, что они сначала отбивались кочергой, потом — руками и ногами, но куда им, старым и слабым, — спотыкаясь и падая, они кое-как доковыляли до входной двери, но остановились, не зная, как открыть, сжались в комок, в страхе прикрывая лицо руками.
— Маартен, — тихо зовет мама.
Ее голос на короткое время отрезвляет меня, этого мгновения достаточно, чтобы старейшины наконец справились с дверью и вырвались в спасительную ночь. Я хватаю с вешалки их пальто и картузы, выбрасываю им вслед. Руки у меня в крови, покрыты ссадинами. Старший остановился неподалеку от дома, подбирает с галечника одежду.
— Ну, держись теперь, — шипит он сквозь зубы.
Ярость с новой силой вспыхивает во мне. Я выскакиваю наружу, мелкие камешки веером разлетаются у меня из-под ног, в слепом угаре я отрываю старейшину от земли, делаю несколько шагов к воде и швыряю его в кипящие пенистые волны.
— Я утоплю тебя! — доносится до меня чей-то голос. Может быть, мой?
Второй старейшина во весь дух улепетывает по дорожке, сначала он даже не садится на свой велосипед, а, держась за руль, мелкой рысью семенит вдоль кромки воды. Потом с неожиданной легкостью вдруг вскакивает в седло и мчится прочь, подгоняемый теперь попутным ветром. Он еще успевает на ходу бросить опасливый взгляд в мою сторону, его лицо искажено страшной гримасой. Только сейчас я понемногу начинаю успокаиваться. Несколько раз я уже слышал захлебывающийся визг второго старейшины. Я возвращаюсь к мостику, под которым он барахтается в воде, помогаю ему выбраться. И вот он на мостках, насквозь мокрый, задыхающийся. Он плетется прочь, без оглядки, едва переставляя ноги. Спотыкается. Ощупывает руками разбитое лицо и сплевывает раз-другой. Я смотрю ему вслед, и до меня постепенно доходит, насколько серьезно все, что произошло. Я прихожу в себя, как всегда после приступа ярости. У меня еще есть немного времени, чтобы отыскать укромное местечко, где можно выплакаться. Я пробираюсь по дорожке навстречу штормовому ветру, и безостановочные потоки ливня смывают первые слезы, приходит облегчение. Оплачены счета, розданы долги. На меня нисходит прозрение, я теперь с полной уверенностью, которой всегда кичатся кальвинисты, знаю, что все христианство — сплошной обман, а жизнь — низкая ложь, что где-то в глубинах вселенной бог безудержно хохочет над моим горем, тот самый бог из десятого воскресенья Господня, который отеческой рукой ниспослал маме тяжелый недуг, эту «малую толику» мук адовых. Таков бог из Гейдельбергского катехизиса, в ненависти своей к людям он изобретает для них рак горла. На что уж подлы люди, а и те не способны уничтожать себе подобных таким оружием, которое избрал бог. И пусть я сейчас плачу — это естественно после недавнего взрыва ярости, — все же душа моя обретает покой, потому что двое из его прислужников получили сегодня хороший урок.
