Я долго еще стоял напротив той башни, немного наискось, почти вплотную к стене какого-то дома, и перед моим мысленным взором проплывали события, участником которых мне стать не довелось. Время от времени торопливо мелькали фигуры одиноких прохожих. Площадь словно приковала меня к месту, но пора было уходить, и вот я уже на Герехтихкайтсгассе — улице Справедливости. Нарекли ее этим именем не иначе как затем, чтобы поддержать в людях веру, будто на земле еще остался такой уголок. С моста Нидеггбрюкке, соединявшего высокие берега реки, поросшие густыми, развесистыми деревьями, сквозь кроны которых то тут, то там проглядывали звездочки огоньков, я видел внизу стремительный темно-зеленый поток. Ночной ветер, сильный только здесь, высоко над Ааре, обдувал мое разгоряченное лицо. Шум бегущей воды рождал чувство сладкой усталости и был единственным живым звуком в замершем городе. Но ощущение мертвой неподвижности Берна прошло, когда я брел по улице Постгассе, мимо ратуши, — одинокие женщины стояли под аркадами, они не заговаривали с мужчинами, те, приоткрыв дверцу машины, первыми обращались к ним, некоторые женщины садились, и машина неслась в направлении района Бруннен.
Я хотел снова ощутить прохладные струи ветра над Ааре и, глядя с моста Корнхаусбрюкке на вереницу автомобилей, подчеркнуто медленно ползущих вверх по извилистым дорожкам среди пышной прибрежной зелени, неожиданно подумал, как просто было бы вот сейчас перелезть через ограду моста и прыгнуть вниз, доверившись живому току вод. Голова моя, правда, уже остыла, но искушение было почти непреодолимым. Миг — и блаженная стремнина оставит о тебе одно лишь воспоминание. Сзади прогромыхал трамвай, совершенно пустой, если не считать вагоновожатого. Я отступил от парапета, повернулся и зашагал к центру города.
С улицы в комнату залетало столько шума, что сон никак не шел. Я отбросил одеяло, раздвинул шторы. Посреди Нойенгассе тарахтел огромный желтый кран. Что это им в голову взбрело работать ночью? Чтобы днем не мешать движению? А как же людям спать? Под моим окном прохаживались две женщины. На другой стороне улицы появились две девушки, молоденькие и длинноволосые. Из Генфергассе выехала черная машина. Затормозила. Пожилой мужчина выбрался из нее, жестом пригласил девушек прокатиться. Одна из девушек — мне только сейчас удалось разглядеть, что она была совсем юная и очень хорошенькая, — согласно кивнула. Тогда из машины вышел другой мужчина, в черной форменной одежде, и распахнул дверцу перед девушкой, почтительно ожидая, пока она договорится с хозяином.
Я снова попытался заснуть. На Нойенгассе теперь колотили металлом о металл. Я опять бросился к окну. Второй девушки уже не было, а те две женщины все ходили взад-вперед по тротуару. Подошел какой-то мужчина, сказал что-то одной из них, на ходу поцеловал ее, и они разошлись, каждый в свою сторону. Неужели она так и ждала все это время одного-единственного беглого поцелуя? Но отчего на душе у меня вдруг стало так отрадно? Может быть, из-за того старика и его шофера в неприметной лакейской ливрее? Они показали мне, что за деньги можно получить все. Женщина внизу бродила теперь в одиночестве. Я перегнулся через подоконник, чтобы лучше разглядеть ее лицо. Она неуверенно ступала на высоких каблуках, скорее ковыляла. Взглянув наверх, она заметила меня, улыбнулась и что-то пробормотала, я ничего не разобрал и, смутившись, захлопнул окно. Почти до рассвета я лежал, ожидая, когда наконец чуткий полусон унесет меня полетом птичьей стаи в заветные камышовые заросли.
