Зал затих. Адриен поздоровалась со мной, а Битциус тем временем направился к доске, галстук выбился из-под серого пиджака, и, наверное, даже с дальних рядов можно было заметить, как сияют его карие глаза. Он коротко, по-деловому изложил повестку дня конгресса, потом представил меня. Девушка с трубкой тихонько прикрыла дверь, и я подошел к трибуне. Стоило увидеть перед собою зал, замерший в почтительном ожидании, как мне почудилось, будто я расту, и по тому, как внимательно слушал Эрнст Битциус, я сразу понял, что все пойдет хорошо, зал будет смеяться и я ошеломлю их. Целый час все будут во власти моего выступления, увлекательного и страстного, но ни на йоту не отступающего от строго научной проблематики, и тогда все убедятся, что перед ними муж достойный.
— Нет, — твержу я, — никак не могу с тобой согласиться. Человек — часть природы, как ветер. Когда буря уносит семена какого-нибудь растения за сотни километров, туда, где оно раньше не встречалось, это называют естественным процессом. Но когда человек корчует лес, это уже считается покушением на среду обитания. Чепуха!
— В таком случае, — не унимается она, — все, что совершает человек, естественно: и уничтожение целых видов животных, и опустошение зеленых массивов, и загрязнение водоемов. По-твоему, так должно быть?
— Несомненно, я в этом убежден. Раз человек, следуя своей природе, уничтожает все, он и самого себя уничтожит, подтвердив тем самым, что эксперимент эволюции ошибочен.
— Ты бы не стал так говорить, если б был отцом. Детям всегда желаешь более светлого и радостного будущего, чем себе.
— Именно поэтому лучше вовсе не иметь детей. Потом… мне кажется, человек, у которого есть дети, становится ужасно ранимым.
— Ранимым? В каком смысле?
— Ну, положим, ты горячо любишь какого-то человека, а он умирает, и для тебя это сильнейшее потрясение. Мне представляется, что потеря ребенка способна нанести еще более глубокую рану, чем, например, смерть матери. И чем больше на свете близких тебе людей, тем больше вероятность, что кто-то из них умрет.
— Но ведь дети умирают не так уж часто. И не страх смерти определяет твое отношение к ним, а постоянная тревога, как бы с ними чего не произошло. Долгие годы меня, когда я засыпала, терзали мысли о самых невероятных несчастьях, которые навсегда оставляли моих детей калеками. Почти каждый день. Я жила в состоянии неотвязного животного страха, он вылезал сразу, стоило мне положить голову на подушку. Сейчас ребята подросли, и мне стало чуть спокойнее. Но я не представляю себе, что слепой случай отнимет их у меня, нет, это невозможно. С годами в женщине все больше и больше проявляется мать, и это опасно, жизнь замирает для тебя, теряет свои краски, привлекательность. Und doch! Kinder! Das Einzige![22]
Красное вино, которым нас угощают на прощальном банкете, делает Адриен еще более разговорчивой.
— Единственное, о чем я жалею, — она энергично встряхивает черными кудрями, — это что я была замужем. Быть матерью — прекраснейшее призвание, но только без мужа. И это вполне возможно; начни я сейчас жизнь сначала, так жила бы одна. И детей завела бы от разных мужчин, чтобы уравнять генетический риск.
Она умолкла, на время задумалась и сделала два осторожных глотка.
— Настоящая пытка была. Сплошной ад. Но не хватало мужества признаться себе в этом. Доходило до драки, я царапалась, таскала его за волосы. Слишком ты горячая, говорил он. И ведь мы колотили друг друга! Что ты на это скажешь?
С какой стати она рассказывает мне все это? Чего ради ей всякий раз, как мы собирались на ужин, было делиться со мной воспоминаниями о неудачном браке. Почему? Может быть, потому, что мне из злорадного любопытства неплохо удавалось разыгрывать терпеливого слушателя? Студентка с трубкой — наверное, между нами установилась некая доверительная связь — подходит ко мне с новым бокалом, и я не в силах удержаться от соблазна: смотрю сквозь него на мир. Сейчас этот мир — Адриен, с нею мы каждый вечер садились вместе за стол, и благодаря ее присутствию, хотя она и старше меня больше чем на десять лет, я все это время ловко уклонялся от желания покопаться в своей ностальгии.
— Колотить друг друга — дело хорошее, если не слишком часто и без увечий, — говорю я. — Словесные перепалки или небольшая рукопашная схватка, как у птичек, которые живут строго моногамно.
— Ах, du bist so weise![23] Тебе когда-нибудь приходилось драться с женщиной? Сколько людей с тобой разговаривали, как вот я сейчас, а тебе все будто об стену горох. Одно-два слова — и все встает на свои места. Но все-таки — прости, я, кажется, выпила лишнего — жаль, что тебе не пришлось драться с женщиной.
