Мы отыскиваем местечко на склоне, где можно присесть. Битциус приносит охапку сушняка, находит ямку, должно быть вход в нору, и аккуратно выкладывает в ней костер, сверху на края ямы опускает рашпер, который предусмотрительно захватил из дома, достает из рюкзака фляжку с денатуратом и поливает сверху ветки. По всему склону люди разжигают такие же костры. И вот снова вьется дымок, как часто бывало в моей жизни, он отделяет меня от Эрнста и Адриен, которые остаются по ту сторону костра. И здесь дым тоже поднимается вертикально вверх, бесследно исчезая в тихой вышине неба. Адриен внимательно наблюдает за тем, как Эрнст крупными ломтями пластает мясо, обильно смазывает горчицей, раскладывает на рашпере. Делает он это умело, по-хозяйски, каждое движение настолько уверенно и спокойно, что невольно понимаешь — с таким человеком нигде не пропадешь. Может быть, поэтому приготовленное им мясо кажется нам необычайно вкусным. Потом я вытягиваюсь на земле, прогретой солнцем, и с грустью смотрю на бег облаков, задевающих своими краями горные вершины. Теперь я никогда больше не смогу насладиться прелестью наших тихих камышовых зарослей; то, что я увидел сегодня, ни в какое сравнение не идет с моими прежними впечатлениями, которые оставляют в душе лишь неяркий и однообразный след. И как бы воспоминанием об ушедших днях воздух прорезают стайки зябликов.
— Мартин, — обращается ко мне Эрнст, — сделай милость, разъясни, правильно ли я понял, что ты теперь в состоянии вырастить человека из любой клетки?
Он решился спросить меня об этом только сейчас — горы сближают людей, и я постигаю всю глубину обычая говорить друг другу «ты» после подъема на три тысячи метров.
— Конечно, до этого пока далеко, но полагаю, что у меня все-таки получится.
— Так почему же ты не сказал об этом в докладе? Ведь это потрясающее открытие.
— Мне не хотелось обнародовать то, что еще может и не получиться.
— Ну и что из того? — удивляется Адриен.
— Гораздо больше, чем ты думаешь. — Я говорю беспечно. — Достаточно взять небольшой срез живой ткани, обеспечить ему стабильные условия жизнедеятельности даже после смерти донора, и, если методика верна, со временем удастся извлечь из такой клетки ядро и ввести его в яйцеклетку, предварительно удалив оттуда ядро. Таким образом, станет возможным воскресить из мертвых близкого тебе человека — иными словами, ты сотворишь его копию. Можно будет создать и собственного двойника, конечно, он будет моложе, ему ты передашь свой опыт, поможешь ему — ведь он твой слепок, — и он уже не повторит сделанные тобой когда-то ошибки, тем самым ты победишь смерть, поскольку останется человек, в точности похожий на тебя, продолжающий твою жизнь и после смерти, а из клеточного ядра этого индивида будет создана новая копия — и так без конца. Отпадет нужда в размножении; жизнь обретет уверенность благодаря продолжению в нашем юном «я», причем в большей степени, чем в наших детях; накопленный опыт будет передаваться намного результативнее, потому что существует еще один, а может быть, два или три таких же, как он или она. Отпадет нужда во времени — ведь каждое следующее поколение будет как две капли воды походить на предшествующее, а поскольку новая смена уже не повторит старых ошибок, человечество наконец сможет почувствовать себя счастливым.
— Нет, вы только послушайте, — насмешливо восклицает Эрнст, — перед вами истинный ученый, в наивности своей убежденный, что с его открытием на земле воцарится райская благодать. Да уж за одно то, что ты намерен отнять у людей сладкие любовные утехи, тебя побьют каменьями.
— Любовные утехи? Я допускаю, что кто-то на короткий миг и принимает их за подлинное счастье, но если представить себе, сколько на земле в то же время настоящих, на всю жизнь разочарований…
— Люди не нуждаются в счастье, им больше нравятся горе, страдания и нищета, — продолжает Эрнст.
— Один нидерландский писатель, — я произношу эти слова возвышенным голосом, — сказал однажды, что человек должен быть клеткой, комочком, способным делиться на две половинки, и тогда ничего не случится.
— Знаешь, мне кажется, в твоей теории множественной репродукции есть одно слабое место, — вступает Адриен. — Тебе с самого начала известно, как должен умереть тот или иной двойник.
— В том-то и дело, что нет, — не соглашаюсь я. — Появляется возможность исключать непредсказуемость развития, искусственным путем индивиду сообщается невосприимчивость к болезни, от которой умер его предшественник.
— Хорошо, а если у этого предшественника, положим, рак? Ведь предрасположенность к нему определенно заложена в генетической программе. Тогда, будучи копией такого человека, ты будешь жить в постоянном ожидании неизбежной страшной развязки.
— Кем доказано, что рак передается по наследству? И потом, в скором времени будет найдено средство от этого заболевания, — не сдаюсь я.
