Мы медленно продвигаемся вперед, оставляя по ту сторону долины завораживающее полыхание горных вершин, я еще и еще раз вполголоса напеваю ту строку. В этих словах концентрируется неуловимая чистота заполняющей душу радости, она остается и тогда, когда мы вступаем на равнину перед Обербергхорном, откуда в сумерках даже на большом удалении видна та самая «труба», в которую я сорвался. Узкий проход расширяется книзу, перед самым устьем белым треугольником застыли остроконечные каменные глыбы. Я спокойно прохожу по плоской равнине — а ведь это, в сущности, огромная площадь, но она не внушает мне страха, и Обербергхорн можно представить себе как башню, как перст божий, поднявшийся над площадью, огромный и устрашающий, — до меня приглушенно доносятся голоса Эрнста и Адриен, они идут впереди и кажутся двумя крохотными точками в безбрежном пространстве, все осталось позади: мои страхи, болезненные фантазии, зловещие предзнаменования, которыми я не мог поделиться ни с кем, потому что меня бы не поняли, ведь у каждого свои реальные проблемы, как, например, трудности семейной жизни, нередко приводящие к разводу, однако им незнаком страх площадей, навязчивые идеи, мечта о неосуществимой любви. Мне кажется, ко мне вернулось прежнее представление об этой жизни, пусть не всегда верное, я чувствую ее покалывание в кончиках пальцев, она — сон, желание, нематериальная субстанция, подобная красным одеждам, покрывающим вершины гор, такая же неуловимая, как музыка Шуберта, неосязаемая, но все же более естественная, чем сама реальность.
Алое закатное зарево мало-помалу блекнет. Горы становятся мглисто-серыми. Ночь опускается сразу. Около станции горной дороги слышится карканье воронов, но сейчас, ночью, оно не кажется таким резким. Птицы взлетают откуда-то из-под наших ног и исчезают в направлении Юнгфрау. У нас есть еще полчаса до отхода поезда, и мы идем в ресторан на холме неподалеку от станции. Я покупаю открытку с видом Юнгфрау в лучах солнца и сажусь за столик. Итак, встреча с сестрой Марты не состоится. Позже я, вероятно, буду сожалеть об этом. А сейчас я знаю, что поступаю правильно. Чего только мне не пришлось пережить с того дня, как впервые увидел ее! Какая картина из всего происшедшего за это время рисуется в моей памяти! Страшно подумать! Что же — другой быть просто не могло.
— Пишешь? — к столику подходит Адриен.
— Да.
— Кому же?
— Моей девушке.
Правильно ли я делаю? Но в моей лжи есть расчет.
— Ach so[40], Мартин, а нам-то ничего не рассказал, — с иронией замечает Эрнст.
— Почему, Адриен знает, — отвечаю я.
На горы опустилась ночная мгла.
— Из вас получилась бы прекрасная пара, — вырывается вдруг у меня.
Адриен смущается, а Эрнст громко смеется.
— Ach so[41], Мартин, какие слова, но ведь пока ничего не произошло и не решено, хотя Адриен и я, мы сегодня лучше узнали друг друга и, пожалуй, многое поняли.
— Сегодня утром вы еще не называли друг друга по имени, — говорю я.
— Du bist so weise, Мартин, vielleicht zu weise[42].
Адриен говорит «проницательный», и мне делается больно, как, впрочем, и сам разговор доставляет мне немалую боль. Именно потому, что я проницательный, слишком проницательный, я вел себя как последний дурак: ведь только благодаря моей «проницательности», так сказать, — ее можно назвать и наивной близорукостью — ей удалось привлечь к себе его внимание. Я постепенно возвращаюсь к обычным отношениям, тени исчезают, я ревную. Но я могу просто сделать вид, будто мне все равно, у меня, в конце концов, есть девушка. Иногда я позволяю себе солгать.
— Я неплохо изучил вас, — говорю я, — у вас обоих сходная судьба, это напоминает мне некоторых моих друзей, в прошлом католиков. Вы же — в прошлом женатики и подходите друг другу как нельзя лучше, так что вам обеспечен счастливый брак…
— Ладно, Мартин, какой там брак, — досадливо обрывает меня Эрнст, — давай лучше что-нибудь выпьем.
И тут до нас доносится свисток локомотива. Торопливым шагом мы устремляемся вниз. Горы уже по-ночному черные. Эрнст и Адриен занимают места напротив меня. Что помешало мне вести себя иначе? Почему она влюбилась в Эрнста, а не в меня? Могла ли она вообще влюбиться в меня? Нет, я не создан для того, чтобы в меня влюблялись. Из-за моей проницательности? Чепуха, просто ей нужен был Эрнст, а меня она использовала в качестве приманки. Какая проницательность, Мартин. Да, так принято утешать неудачников.
— Ты завтра едешь? — спрашивает она неожиданно.
— Да.
— А Голландия красивая страна? Ни разу не была там.
— Была красивой, — отвечаю я, — потому что низменности и болота всегда красивы. Но все это уничтожили: понастроили дорог, не посчитавшись с природой, без какой-либо на то нужды обезобразили современными домами польдеры. Лишь кое-где еще случайно можно наткнуться на клочок нетронутой природы. Но такой красоты, как в Шиниге-Платте, у нас невозможно представить.
— А неплохо мы придумали с программой-миди, — говорит Эрнст.
— Если не считать «трубы» на Обербергхорне. — Я говорю это не потому, что так думаю, но с целью сбить с него спесь.
