В салоне — отремонтированные и снабженные новыми деревянными корпусами фисгармонии. По другую сторону двора стоят почти впритык друг к другу еще два дощатых сарая, просмоленные до черноты. Кроме того, к одному из них пристроен навес. Этот сарай — мастерская дяди Адриана, в стене — люк, через который дерево от старых, пошедших на слом корпусов фисгармоний отправляют под навес. В другом сарае стоят фисгармонии, у которых дядя еще не заменил корпус. В мастерской дяди Адриана есть еще раскладной бильярд — на случай, если наступят скверные времена, но пока в органной торговле такого не бывало. Бильярдный стол раскладывают только по субботам после обеда, и тогда разыгрываются чемпионаты между дядей Адрианом и его сыновьями.
Насмотревшись на лед в колодце, я захожу в салон. Дядя Адриан еще в доме, у меня есть время заглянуть на чердак. Я взбираюсь по шаткой стремянке. В промозглом сумраке чердака возникает какое-то движение.
— Здравствуйте, летучие мыши! — говорю я, чтобы унять собственный страх.
Осторожно пробираюсь я по темному чердаку. Между балками мечется вспугнутая летучая мышь. Я открываю маленькое слуховое окошко. Становится светло. Я листаю нагроможденные кипами ноты. Они такие пыльные, что на меня нападает неудержимый кашель. Чердак завален кипами старых нот к фисгармониям, которые скупает дядя Адриан. В углу лежат двадцать экземпляров «Псалмов в обработке Й. Ворпа». Справа и слева — обглоданные мышами нотные альбомы для фисгармоний, толстые красные тома с неизбежными отрывками из опер Вагнера. Их я играть не люблю. Как всегда, я роюсь в нотах, вижу, что прибавилось много новых. Подношу один из альбомов к окну — «Битва при Ватерлоо» в обработке для фисгармонии X. Схарпее. И с этой голубой книжицей ухожу с чердака. В музыкальном салоне сажусь за какой-то инструмент. Пьеса начинается с подражания барабанной дроби, но я не успеваю сыграть это, потому что дядя Адриан кричит:
— Ты уже здесь? Пошли.
Он открывает дверь музыкального салона. Показывает на трехколесный велосипед с грузовым прицепом, стоящий во дворе. Я сажусь в прицеп, дыханием согреваю замерзшие руки. Дядя Адриан, толкая велосипед, выводит его на улицу. Садится в седло, и мы катим по направлению к Маасланду. На дворе ясное зимнее утро. Справа от дороги под тонкой ледяной коркой струится вода. Над островком между протоками кружат серые вороны. В бурых шелестящих камышах разгуливают утки. Когда я смотрю на птиц, краешками глаз я словно бы вижу, что камни мостовой бегут по наклону, убегают от меня, хотя на самом деле, когда я смотрю прямо перед собой, они стоят на месте, как им и положено. Я снова и снова испытываю свою способность двигать камни. Наиболее красиво они движутся в том случае, когда я внимательно слежу за полетом серых ворон, кружащих над Випперсмоленом. Но дорога делает поворот, я больше не вижу ворон, и движение камней прекращается. Мы едем мимо высоких мостов и у одного останавливаемся. Дядя Адриан знаком приказывает мне вылезать. Мы вместе толкаем велосипед через мост к беленому домику с плотными тюлевыми гардинами на окнах — в таких домах живут рабочие. Мы идем вдоль воды по посыпанной золой тропинке к черному ходу. Дядя Адриан открывает кухонную дверь и громко кричит:
— Эй, люди!
— Да, да, я здесь, иду, иду, я видела, как вы подъехали, хотела открыть парадную дверь. Мне и невдомек было, что вы войдете с задней.
Всю эту речь, на одной ноте произнесенную резким женским голосом, мы услышали еще до того, как сама женщина появилась в кухне.
— Заходите, — говорит она.
— Мое почтение, — говорит дядя Адриан. — Где он у вас?
— Кто «он»?
— Орган.
— В зале, Капел. Сюда, налево. Погодите, я покажу вам дорогу.
У женщины бесцветные, прямые, как солома, волосы, и ни один волосок не шелохнулся, пока она твердой походкой шагает впереди нас. Она все говорит, говорит:
— Нам надо от него избавиться, нам теперь некуда его поставить. На той неделе мы, видите ли, покупаем новый гардероб, для сына. Он вырос, и ему нужно место, чтоб держать свои манатки.
— И только-то? — спрашивает дядя Адриан, указывая на маленькую фисгармонию в блестящем, с коричневым отливом, корпусе красного дерева; она стоит у окна в гостиной.
— Это хороший орган, Капел, прекрасный орган…
— Ладно. Племянник, сыграй-ка что-нибудь.
Я направляюсь к фисгармонии, лавируя между столиками и стульями; никогда я еще не видел столько мебели сразу. Ее оцепенелая неподвижность почему-то пугает меня, хорошо бы, столы и стулья пошевелились, тогда бы они не нагоняли такого страху. Я поднимаю крышку фисгармонии. На клавишах лежит кусок зеленой материи. Золотыми буквами на ней вышито: «Хвалите Его на псалтири и гуслях. Псалом 150:36». Дядя Адриан, который тем временем в три прыжка очутился рядом со мной, отбрасывает ткань на стул. Одно мгновение ткань шевелится как живое существо, и я с облегчением вздыхаю. Сажусь, пытаюсь накачать мехи.
— Одна педаль не работает, — замечает дядя Адриан.
— Не имеет значения, — говорит женщина, — воздух можно накачать и одной педалью.
