— Мое сознание непрерывно, Майк, — ответил орионец, спокойным, немного печальным тоном. — Я не существую здесь, не существую вчера или завтра. Мы обречены существовать вдоль нити времени — всегда и никогда.
— Как ему удалось сделать это со мной?
— Он сделал тебя производной от своего сознания.
— Давно?
Орионец усмехнулся.
— Он был великодушным хозяином и подарил тебе свободу на тридцать с лишним лет. Но абсолютная свобода тождественна смерти, Майк.
— Что со мной происходит? — шепнул тот, кто считал себя Майклом О'Хара.
— Клиническая смерть, — ответил орионец. — Твое сердце остановилось.
— И сколько я так просуществую?
— Сколько ему потребуется.
— Так что же такое смерть? Конец — или только начало?
— Майк, Майк, Майк… — вздохнул орионец. — Теперь тебе не нужно спрашивать. Ты все знаешь сам.
— Да… ты прав… — едва слышно произнес Майкл, и тяжелая улыбка сковала его губы. — Как странно говорить и понимать, что слова ничего не значат… даже мои собственные… А я-то думал, что смогу спасти Землю, дать клятву, которая станет нерушимой… Разве ему это неподвластно, Арк?
— Если бы он только мог… — улыбнулся орионец.
— Он ведь всесилен. Он победил "стража", он овладел вашими тайнами, пока я был без сознания, пока со мной возился дарк… Теперь я проиграл. Его ничто не остановит.
— Помни, — шепнул орионец. — Бороться можно лишь с самим собой.
Холодный страх, оставленный его прощальными словами, заставил Майкла взглянуть ему вслед. Хаос смятых красок превратился в матово-черное стекло, за которым виднелись туманные контуры одинокой фигуры. Майкл шагнул вперед, хотя внутренний голос убеждал его закрыть глаза и отвернуться. Искушение оказалось слишком сильным — и он увидел то, что заставило мир помутнеть в его глазах. Он видел себя; мрачное отражение того, кем он был на самом деле, взирало на него из мира тьмы и серебряного тумана. По той стороне стекла стекали капли дождя, отражая свет спутанной нити звезд в бесконечных зловещих небесах. Майкл дотронулся до стекла. То же самое сделал и он.
— Говори, — прошептал он. На губах отражения появилась ужасная, безжалостная улыбка. Майкл отшатнулся от стекла… боль пробила его висок, черная ночь рухнула в неизвестность, бледный призрак луны сменился ослепительным диском ее исконного врага… Предметы теряли свои имена, слова теряли силу, ничто больше не держало его в цепях привычного мирка. Тишина окружила его, и капли черного дождя безмолвно растворялись у ног его отражения, по ту сторону тонкого стекла. Он хотел заговорить — и не мог, чувствуя, как черные воды безмолвия смыкаются над его головой, не в силах избавиться от привязанности к словам — последней нити, не дававшей его сознанию умереть. Дождь усиливался, падая на его двойника сплошной стеной, вбирая в себя глубины бесконечного космоса с его звездами и планетами. Капли дождя превращались в огненные искры, словно капли огня, стекавшие с пылающего неба. Черно-белая молния сверкнула взрывной волной света. Шторм силы поглотил отражение Земли, взлетая вверх… все выше и выше…
И Майкл понял.
Земля должна погибнуть.
Для него.
Бесцветные слезы касались его щек, а он неподвижно смотрел в пустоту, на далекую планету под штормовыми небесами… Он знал: стоит ему закрыть глаза — и все исчезнет, рухнет, сотрется, растворится блеклыми красками на бесконечном полотне Вселенной. Земля должна была погибнуть под его веками, умереть в его глазах, быть похороненной в его памяти. И ее гибель станет новым началом — началом бесконечности… Майкл вытянул перед собой слабеющую руку, сжимая пальцы в кулак. Тот, кто был его отражением, изменился: черная шинель без нашивок сменилась на светло-серую форму КС, замысловатый значок сверкнул на берете, а рука отчаянно сжала оружие…
И Майкл ударил. Стекло взорвалось с невыносимо громким звуком. Бесцветный осколок пронзил его лазерным зарядом, призраком из прошлого, несущим неминуемую смерть.
"Как странно…" — подумал Майкл. Он не помнил ни одного чувства или имени, способного стать его последней мыслью. Отодвинув гибель на неопределенный срок, остановив палец, сжимавший пластину лазера, он окунулся в сверкающую туманность, в бесконечность, нанизанную на холодное сияние звезд.
Он сидел к ним спиной. Спинка кресла доходила ему до затылка, и пальцы левой руки скользили сквозь спутанные волосы тяжелыми, медленными движениями. Его правая рука бессильно свисала с подлокотника — бледная, неподвижная, словно покинутая жизнью. Черная нашивка главкома на рукаве казалась незаживающей раной. Зиггард ответил Флэтчеру уверенным кивком. Роджерс вынул стеклышко монокля, отражавшее неестественный свет ламп, прищурился и взглянул на часы.
— Мы здесь, Майкл, — сказал Флэтчер, и безликое равнодушие его тона вступило в борьбу против первых симптомов волнения.
— Я вижу.
Голос был совсем тихим. В нем слышались едва уловимые хриплые нотки. Флэтчер слабо улыбнулся. Изгиб его губ был не столь безжалостен, сколько насмешлив.
— Вы знаете, что должно случиться с Землей через неполных пятнадцать минут? — спросил он.
— Знаю, — ответил Майкл.