Он вспомнил о брате. Прошел в кабинет отца, поднял трубку телефона, попросил соединить его с летной школой. Через несколько минут услышал голос Арне. Рассказал, что произошло.
– Перемудрил старик, – дружески произнес Арне. – Отправь он тебя на трудное дело вроде чистки рыбы на консервном заводе, ты бы остался там хотя бы для того, чтобы доказать ему, что мужчина.
– Пожалуй.
– Но рассчитывать, что ты стерпишь работу в дурацкой галантерее! Вот умный-умный, а иногда, право слово, дурак. Куда ты теперь?
Харальд и сам еще не решил, но тут испытал порыв вдохновения.
– В Кирстенслот, – заявил он. – Там живет Тик Даквитц. Только не говори отцу. Не хватало, чтобы он туда заявился.
– Старик Даквитц может сообщить ему.
«Да, такое возможно, – согласился про себя Харальд. – Респектабельный папаша Тика вряд ли станет сочувствовать беглецу – поклоннику буги-вуги и осквернителю сторожевых немецких постов. Пожалуй, надо устроиться в развалинах монастыря. Там ведь спят сезонные рабочие, и я смогу».
– Поселюсь в старом монастыре. Отец Тика и не узнает, что я там.
– А есть что будешь?
– Поищу работу на ферме. Там нанимают студентов на лето.
– Тик, надо полагать, еще в школе.
– Его сестра мне поможет.
– Да, Карен. Я знаю ее, она пару раз встречалась с Поулем.
– Всего пару раз?
– Да. А что, она тебе нравится?
– Сдается мне, она не в моей лиге.
– Пожалуй, да.
– А что произошло с Поулем? Если точно?
– Это был Петер Флемминг.
– Петер! – удивился Арне.
– Он приехал на машине, набитой полицейскими, искал Поуля. Тот попытался смыться на своем «тайгер моте», и Петер в него выстрелил. Самолет загорелся и рухнул.
– Господи милосердный! Ты сам это видел?
– Сам – нет, но видел один из моих механиков.
– Мадс рассказал мне кое-что, но подробностей он не знает. Значит, Поуля убил Петер Флемминг… Ну и ну…
– Ты не распространяйся особенно, не то попадешь в переделку. Они тут пытаются представить это как несчастный случай.
– Да, конечно…
Харальд отметил, что Арне не сказал, с чего это полицейские явились за Поулем. И Арне наверняка заметил, что Харальд его об этом не спрашивает.
– Дай мне знать, как устроишься в Кирстенслоте. Позвони, если что нужно будет.
– Спасибо.
– Удачи тебе, малыш.
Не успел Харальд повесить трубку, как в комнату вошел отец.
– И что ты тут, любопытно, делаешь?
Харальд поднялся из-за стола.
– Если хочешь, чтобы я заплатил за телефонный звонок, возьми у Сейра мое жалованье за полдня работы.
– При чем тут деньги? Я хочу знать, почему ты не в магазине.
– Галантерея не мой удел, отец.
– Ты не можешь знать, в чем твой удел.
– Вероятно, ты прав.
С этими словами Харальд вышел из комнаты, спустился в мастерскую и разжег огонь под бойлером своего мотоцикла. Дожидаясь, когда появится пар, сложил в коляску брикеты торфа. Трудно сказать, сколько их понадобится, чтобы добраться до Кирстенслота, поэтому он забрал все, а потом вернулся в дом за чемоданом.
Отец ждал его в кухне.
– И куда ты собрался?
– Я бы предпочел не говорить этого.
– Я запрещаю тебе покидать дом.
– Ты больше не можешь мне ничего запретить, отец, – спокойно отозвался Харальд. – Ты отказался меня поддерживать. Ты делаешь все, чтобы я не смог получить образование. Боюсь, ты утратил право распоряжаться мною.
Пастора как громом поразило.
– Но ты должен сказать мне, куда направляешься!
– Нет.
– Почему же?
– Если ты будешь знать, где я, можешь помешать мне осуществить мои планы.
Пастор выглядел так, словно его ранили в самое сердце. Харальд от души пожалел его. Ни о каком мщении он не думал: видеть отца уязвленным не доставляло ему радости, – но Харальд боялся, что, выказав сострадание, погасит свой запал и его уговорят остаться. Повернувшись к отцу спиной, он вышел из дома. Привязав чемодан к багажнику, вывел мотоцикл из мастерской.
Мать, подбежав через двор, сунула ему сверток.
– Это тебе поесть, – сквозь слезы пробормотала она.
Он положил сверток в коляску, к торфу, и сел за руль.
Мать обхватила его руками, прижала к себе.
– Отец любит тебя, Харальд! Ты понимаешь это?
– Да, мама. Думаю, да.
Она поцеловала его.
– Дай мне знать, что у тебя все в порядке. Позвони… или открытку отправь.
– Хорошо.
– Обещай!
– Я обещаю.
Она разжала объятия, и он уехал.
Петер Флемминг раздевал жену.
Она безучастно стояла перед зеркалом, теплокровная статуя бледной прекрасной женщины. С запястья он снял часы, с шеи – бусы, потом терпеливо расстегнул все крючки, на которые застегивалось платье. Неловкие мужские пальцы, натренированные долгой практикой, привычно выполняли свою работу. На боку, с неодобрением заметил он, был мазок, словно она коснулась чего-то липкого и вытерла руку о себя. Такая обычно чистюля. Осторожно, чтобы не помять прическу, он через голову стянул с нее платье.
Инге сегодня была такая же хорошенькая, как в тот раз, когда он впервые увидел ее в белье. Но тогда она улыбалась, говорила ласковые слова, на лице у нее было написано желание и, совсем чуть-чуть, страх. Сегодня лицо не выражало ничего.
