Что-то больно царапнуло его сердце. Мысль о том, что они принесли вред и огорчение одинокой, несчастной и истерзанной бедами старухе, заставила его сунуть письма и фотографии за пазуху. Вячеслав намеревался подкинуть их во двор дома, где она жила. Делать этого не пришлось. Через день Тонька Песня сообщила, что, со слов Лидки Шепиловой, бабка померла в больнице, так что претензий по поводу пропажи вещей из квартиры к ним никто иметь не будет. И вроде бы все уладилось, как надо, да вот только что-то в нем надломилось после этого случая. Мучительное сомнение в правильности того, что он делает и как живет последнее время, змеей заползло в душу…
От нерадостных мыслей его отвлек Мишка Муха. Авдейкин подошел, поздоровался, глянул на облепленное скворцами дерево.
– Ты чего? Я тебя зову, а ты нос воротишь. Скворцов считаешь что ли? Я от Тоньки притопал. Пономарь велел тебе передать, чтобы ты на зорьке на хазу обязательно приходил, Угрюмый обещался явиться. Говорит, дело у него серьезное для нас есть.
Немного подумав, Вячеслав с неохотой произнес:
– Скажи, что буду.
Вечером вся банда была в сборе. Сидели за накрытым столом, ждали Угрюмого. Скворцовский заметил, что Гришка Пономарь не в духе. Он не догадывался, что причиной его недовольства был он сам. Точнее, Тонькино к нему внимание. Пономарь со временем прикипел к бесшабашной бабенке, а Тонька Песня отвечала ему взаимностью, последние полгода стала меньше пить и пускала в свою кровать только его. Теперь Григорий почитал ее своей марухой и делить ни с кем не хотел, а Песня порой любила пощекотать ему нервы. Особенно она оживлялась, когда в дом приходил Скворец. Пономарю не нравилось, когда Антонина называла его Скворушкой и шутливо с ним заигрывала, и, несмотря на то что Вячеслав не обращал на нее внимания, испытывал некое подобие ревности, которая рождала в нем раздражение. Раздражение выплеснулось на Муху. Оголодавший за день Мишка потянулся было за кусочком колбасы, нарезанной на тарелке кругляшами, но Пономарь, зло зыркнув на парня, прошипел:
– Ты куда, гнида, грабки тянешь поперед всех?
Муха испуганно выпучил глаза на главаря, хотел что-то сказать в оправдание, но Пономарь вскочил и, выбив из-под него ногой табурет, схватил за волосы.
За Муху попыталась вступиться Тонька:
– Гриша, да оставь ты сопляка, у него голова, как барабан пустая, потому и не знает, что делает.
– Сейчас узнает, – Пономарь занес кулак для удара.
Голос Скворцовского его остановил. Встав у Пономаря за спиной, он твердо бросил:
– Не тронь его! Он мне как братишка, а за братишку я…
Пономарь отпихнул Мишку, резко обернулся, скривил в ухмылке тонкие губы.
– Что ты собрался мне сделать за этого сопляка?! Ты на кого чирикаешь, Скворец! Может, ты на мое место метишь?! Да я тебе! – Он схватил со стола нож, пошел на Вячеслава. Скворцовский выставил руки перед собой, собираясь защищаться. С лавки у окна привстал готовый прийти главарю на помощь Володька Косой. Он уже достал из кармана кастет, но Пономарь бросил на него короткий взгляд: «Не надо, сам справлюсь». К Григорию бросилась Тонька:
– Вы чего это удумали! В моем доме поножовщину устраивать!
Пономарь, не спуская глаз с Вячеслава, ударил Песню локтем в грудь.
– Уйди, курва!
Она ойкнула, запнулась об резную ножку табурета, упала рядом со шкафом, затихла, испуганно наблюдая за происходящим.
Пономарь идти на мировую не думал, сделал обманное движение ножом, показывая, что собирается бить в лицо, а сам ударил ногой в живот. Вячеслава отбросило назад. Секунда, и Пономарь прижал его к стене, приставив лезвие ножа к горлу, как делал это, когда грабили мордастого посетителя ресторана, но это стало его ошибкой. Скворцовский не зря имел авторитет среди обитателей интерната, Вячеслав добыл его не только непреклонным характером, трудолюбием и справедливым отношением к другим, но и умением постоять за себя и за друзей, что часто подтверждал кулаками, а поскольку он имел тягу к изучению приемам борьбы и бокса, это ему удавалось очень даже неплохо. Кое-чему он научился в частых уличных драках и во время пребывания в исправительной колонии…
Резким движением он ухватил вооруженную ножом руку Пономаря и вывернул ее, заводя за спину, заставляя противника согнуться и выронить нож.
– Ах ты сучонок! Не иначе у легавых научился руки заламывать! Ты у меня своей юшкой весь пол зальешь! – прохрипел главарь.
– Лишка двигаешь, Пономарь. Я с легавыми в своре не бегал, а они за мной побегали немало, покуда в колонию не упекли.
– Отпусти, сучий потрох, я тебя на лоскутья порву! – взвыл в ярости Пономарь.
В отличие от Григория Вячеслав говорил спокойно, сохраняя самообладание:
– Отпущу, когда успокоишься. Я на твое место не мечу, но и Муху в обиду не дам. Он мне как родной, я его защищать поклялся и от клятвы своей не отступлюсь. – Скворцовский носком ботинка отбросил нож в сторону шкафа, где сидела испуганная Тонька, отпустил руку противника, отошел на безопасное расстояние.
