Я услышал пение, но тонкие голоса мальчиков-хористов не отозвались во мне болью. Моя душа была пуста. Быть может, я грезил? Пожилой священник, которого я не узнал, прочел двадцатиминутную проповедь, предостерегая нас против опасностей минувших и опасностей грядущих, ибо Господь наш Христос еще терпит страстные муки за наши грехи. Стоявший рядом со мной маленький ребенок с бледным от утомления лицом зевнул, и женщина, наверное мать, слегка подтолкнула его, призывая к вниманию. Немного позднее причащающиеся, шаркая подошвами, потянулись к алтарю. В основном это были женщины. Одна из них, хорошо одетая, с головой, покрытой черной кружевной вуалью, всю мессу простояла на коленях. К причастию она не пошла. Ее голова была опущена на руки. Когда все закончилось, когда священник и хористы ушли, а прихожане -с лицами торжественными и спокойными от сознания исполненного долга -- стали расходиться, она поднялась с колен, обернулась, и я узнал синьору Бутали. Я вышел из церкви, остановился на паперти и стал ждать. Юноша на мотороллере оказался прав. Дождь прекратился. Солнце, сиявшее над побережьем, добралось до Руффано.
-- Синьора? -- сказал я.
Она обернулась с отсутствующим взглядом человека, которого с заоблачных высей заставили опуститься на грешную землю.
-- Да?
Было видно, что для нее я не более, чем пустое место. Я не оставил ни малейшего следа в ее памяти.
-- Армино Фаббио, -- сказал я. -- Вчера я заходил к вам с книгами.
В ее глазах забрезжило воспоминание. Я мог прочесть ее мысли. Ах да, помощник библиотекаря.
-- Да, конечно, -- сказала она. -- Простите меня. Доброе утро, синьор Фаббио.
-- Во время мессы я стоял за вами, -- сказал я. -- Во всяком случае, мне показалось, что это вы. Я не был уверен.
Рядом со мной она спустилась по ступеням. Подняла голову, посмотрела на небо и увидела, что зонт уже не нужен.
-- Я люблю ходить в Сан Чиприано, -- сказала она. -- Здесь особая атмосфера, в соборе ее нет. Кажется, небо прояснилось?
Она рассеянно огляделась, и мне вдруг стало обидно, что она не проявляет почти никакого интереса к стоящему рядом с ней мужчине. Красивая женщина всегда чувствует, что является объектом восхищения, кто бы его ни проявлял. Душой всегда понимаешь, что тебе воздают должное. Но синьора Бутали, похоже, этого не понимала.
-- Вы на машине? -- спросил я.
-- Нет, -- ответила она. -- Машина в ремонте. По дороге из Рима у меня было с ней много хлопот.
-- В таком случае вы не станете возражать, если я пройдусь с вами до вершины холма? Конечно, если вы идете домой.
-- Да, прошу вас.
Мы пересекли пьяцца делла Вита и пошли по виа Россини. Около префектуры свернули налево и по каменным ступеням стали подниматься к виа деи Соньи. На середине лестницы синьора Бутали остановилась отдышаться, взглянула на меня и впервые за все это время улыбнулась.
-- Холмы Руффано, -- сказала она. -- Надо время, чтобы к ним привыкнуть. Особенно если вы, как я, из Флоренции.
Улыбка до неузнаваемости изменила ее. Напряженный, недовольный рот дамы с портрета, который так любил мой отец, смягчился и сделался удивительно женственным. Даже в глазах пбявились озорные огоньки.
-- Вы тоскуете по Флоренции? -- спросил я.
-- Иногда, -- ответила она, -- но какой в этом прок? Я знала, что меня ждет, когда ехала сюда. Муж меня предупредил.
Она резко повернулась, и мы продолжили подъем.
-- Значит, нелегкая это доля, синьора, -- сказал я, -- быть женой ректора?
-- Совсем нелегкая, -- согласилась она. -- Вокруг много зависти, разногласий, на которые я должна закрывать глаза. Я не такая терпеливая, как муж. Он буквально всю жизнь отдает работе. Иначе он не оказался бы в больнице.
Она раскланялась с парой, которая спускалась по лестнице. По снисходительной манере, с какой она, не улыбнувшись, наклонила голову, я понял, почему Карла Распа говорила о жене ректора с таким чисто женским раздражением. Сознательно или нет, но все в синьоре Бутали выдавало породу. Интересно, подумал я, какое впечатление производит она на профессорских жен.
-- Вчера вечером, -- сказал я, -- мне удалось получить пропуск на собрание, которое председатель художественного совета проводил в герцогском дворце.
-- В самом деле? -- сказала она с заметным оживлением. -- Пожалуйста, расскажите мне. Это произвело на вас впечатление?
-- Да, и очень большое, -- ответил я, ловя на себе ее взгляд. -- Но не столько сама обстановка... факельное освещение, сколько дуэль, которую нам показали, и прежде всего обращение профессора Донати к студентам.
Ее щеки слегка порозовели, и, как я чувствовал, причиной тому была не усталость от долгого подъема, а неожиданная смена темы нашего разговора.
-- Я должна побывать на одном из этих собраний. Обязательно должна. Но мне всегда что-нибудь мешает.
-- Мне рассказывали, -- заметил я, -- что в прошлом году вы принимали участие в фестивале. В этом году вы собираетесь поступить так же?
-- Нет, невозможно, -- ответила она. -- Ведь муж лежит в больнице в Риме. К тому же сомневаюсь, что для меня найдется роль.
-- Вы знаете тему?
