-- Бедный герцог Клаудио, не так ли? Боюсь, мои представления об этом предмете крайне туманны. Знаю только, что было восстание и его убили.
Мы вышли на виа деи Соньи, и вдали я уже различал стену сада. Я пошел медленнее.
-- Похоже, профессор Донати -- человек выдающийся, -- сказал я. -- В пансионате, где я остановился, мне говорили, что он сам из Руффано.
-- Да, и более того, -- сказала она, -- его отец был хранителем герцогского дворца, а сам он родился и провел детство в том самом доме, в котором сейчас живем мы. Одно из самых страстных желаний профессора Донати -- получить дом обратно. Но вряд ли это возможно, разве что состояние здоровья моего мужа вынудит нас уехать отсюда. Как вы легко можете себе представить, профессор Донати любит каждую комнату в этом доме. Думаю, он очень гордился своим отцом, а его отец -- им. История его семьи -- настоящая трагедия.
-- Да, -- сказал я. -- Да, я слышал.
-- Раньше он часто об этом рассказывал. Теперь уже нет. Надеюсь, он начинает забывать. В конце концов, двадцать лет -- достаточно большой срок.
-- А что стало с его матерью? -- спросил я.
-- Он так и не смог узнать. Она исчезла вместе с немецкими войсками, которые в сорок четвертом занимали Руффано, а поскольку тогда на севере шли жестокие бои, то, скорее всего, она погибла во время бомбежки, она и маленький брат.
-- Так был еще и брат?
-- Да, маленький мальчик лет десяти или одиннадцати. Они были очень привязаны друг к другу. Иногда мне кажется, что именно из-за него профессор Донати столько времени уделяет студентам.
Мы подошли к стене сада. Я рассеянно взглянул на часы. Было двадцать пять минут двенадцатого.
-- Благодарю вас, синьора, -- сказал я. -- Вы были очень добры, позволив мне пройтись с вами до вашего дома.
-- Нет, -- возразила она. -- Это я должна поблагодарить вас. -- Она взялась за ручку садовой калитки и немного помедлила. -- А вы не хотели бы лично познакомиться с профессором Донати? -- вдруг спросила она. -- Если да, то я с удовольствием ему вас представлю.
Меня охватила паника.
-- Благодарю вас, синьора, -- сказал я, -- но мне бы ни в коем случае не хотелось...
На губы синьоры Бутали вновь вернулась улыбка, и она не дала мне договорить:
-- Никакого беспокойства. У ректора заведено утром по воскресеньям приглашать к себе домой нескольких коллег, и в его отсутствие я поддерживаю этот обычай. Сегодня зайдут два-три человека, и одним из них непременно будет профессор Донати.
Я не так планировал нашу встречу. Я собирался прийти один на виа деи Соньи. Синьора Бутали приняла мое волнение за нерешительность: помощник библиотекаря чувствует себя не на своем месте.
-- Не смущайтесь, -- сказала она. -- Завтра будет что рассказать другим помощникам!
Следом за ней я вошел в сад и подошел к двери дома, все еще мучительно стараясь придумать предлог, чтобы уйти.
-- Анна готовит на кухне второй завтрак, -- сказала синьора Бутали. -Вы можете помочь мне расставить бокалы.
Она открыла дверь. Мы вошли в холл и направились в столовую слева от него. Это уже была не столовая. Все стены от пола до потолка заставлены книгами, у окна -- большой письменный стол.
-- Это библиотека моего мужа, -- сказала она. -- Когда он дома, то любит принимать гостей здесь, а если их оказывается слишком много, мы открываем двери в маленькую столовую рядом.
Маленькая столовая рядом когда-то была моей детской. Синьора распахнула обе створки двери, и я с удивлением увидел, что строго по центру комнаты стоит стол, накрытый на одну персону. Мне вспомнился беспорядок, в каком я ее оставил: маленькие машинки, разбросанные по полу, две пустые консервные банки, заменявшие собой гараж.
-- Вермут -- на серванте, -- сказала синьора Бутали. -- Кампари тоже. Бокалы -- на сервировочном столике. Будьте любезны, отвезите его в библиотеку.
Она уже все расставила по своему усмотрению и достала сигареты, когда в дверь позвонили.
-- Наверное, Рицци, -- сказала она. -- Я рада, что вы здесь. Она держится слишком официально. Профессор Риццио -- декан педагогического факультета, а его сестра отвечает за женское студенческое общежитие.
Она вдруг изменилась, словно помолодела, и в глазах появилось выражение ранимой беззащитности. Видимо, когда ее муж был дома, то груз светского общения лежал на его плечах.
