-- Так мы увидим восстание? -- спросила она. -- И если да, то кто его возглавит?
-- Все очень просто, -- сказал Альдо, даже не взглянув на нее. -Студенты Э. К. Ведь они уже созрели для восстания.
Она подняла на меня брови и поставила рюмку на рояль.
-- Новшество, -- сказала она, откидывая крышку рояля. -- Я думала, что принимать участие в фестивале могут только студенты художественного факультета.
-- Но не в этом году, -- сказал он. -- Их слишком мало.
Она допила свой ликер -- нектар королеве перед полетом -- и села на табурет.
-- Что вам сыграть? -- спросила она.
Вопрос -- мне, улыбка -- ему. Тон ее голоса, вся ее поза, руки, застывшие над клавишами, -- все это было для моего брата.
-- , -- сказал я. -- Она беспола.
Такой накануне днем была она для меня, путника, чужого в собственном доме, где его со всех сторон окружали призраки. Затем полетный каскад звуков рассеял ностальгию -- это обрывочное напоминание о неуловимом и быстротечном мгновении. Теперь был вечер и в доме был Альдо. Пианистка, которая вчера играла из любезности, теперь стремилась привлечь к себе моего брата самым естественным для нее способом. , которую по всей стране играют тысячи учеников, стала танцем любви, зовущим, обещающим, бесстыдным. Поражаясь форме, в какой синьора Бутали предлагает себя, я сидел, вытянувшись, в кресле и смотрел в потолок. Со своего места за роялем она не могла видеть мужчину, которого надеялась очаровать. Я мог. Не замечая музыки, он делал карандашные пометки в моем переводе. Дебюсси, Равель, Шопен не возбуждали его. Он никогда не был одержим музыкой. Если синьора играла, для него то был лишь звуковой фон, и едва ли он трогал его больше, чем уличный шум.
Мне было невыносимо видеть и чувствовать, что ее усилия пропадают втуне. Я закурил сигарету и стал мысленно плести фантастические узоры, представляя себя на его месте... музыка замолкает, я поднимаюсь с кресла, пересекаю комнату и закрываю ладонями ее глаза, она старается отвести их. С ускорением музыкального темпа моя фантазия еще больше разгорячилась. Как нестерпимо тяжело было мне молча сидеть там и всем существом переживать ее призыв, обращенный, увы, не ко мне. Я ни секунды не сомневался, что Альдо, при всем своем равнодушии к музыке, прекрасно понимает смысл этого призыва. Я желал ему удачи, ей -- удовлетворения желаний; но так делить с ними их близость было, по меньшей мере, сомнительным удовольствием.
Наверное, синьора Бутали почувствовала неловкость моего положения, поскольку встала из-за рояля и захлопнула крышку.
-- Ну, -- сказала она, -- с восстанием покончено? Теперь мы можем расслабиться?
Ирония, если таковая была, возымела на моего брата не большее действие, чем музыка. Он взглянул на синьору и, увидев, что она перестала играть и обращается к нему, отложил свои записи.
-- Который час? Уже поздно? -- спросил он.
-- Десять часов, -- ответила она.
-- Я думал, мы только что кончили обедать, -- сказал он.
Он зевнул, потянулся и положил записи в карман.
-- Надеюсь, -- сказала синьора Бутали, -- вы уже закончили первую сцену, если именно над ней трудились весь вечер.
Она предложила мне еще ликеру, но я покачал головой и пробормотал, что мне пора возвращаться на виа Сан Микеле. Альдо улыбнулся, то ли моей воздержанности, то ли колкости синьоры Бутали.
-- Моя первая сцена, -- сказал он, -- продумана несколько недель назад и разворачивается за кулисами. Во всяком случае, должна разворачиваться за кулисами, если мы хотим соблюсти приличия.
-- Грохот конский копыт? -- спросил я. -- Сцена еху?
-- Нет-нет. -- Альдо поморщился. -- Это в самом конце. Сперва нечто волнующее для создания атмосферы.
-- И что же именно? -- поинтересовалась наша хозяйка.
-- Совращение знатной дамы, -- ответил он. -- То, что мой переводчик с немецкого называет .
Наступило продолжительное молчание. Цитата из моих поспешных заметок была более чем некстати. Я резко поднялся, изобразил дежурную улыбку групповода и сказал синьоре Бутали, что завтра в девять утра мне надо быть в библиотеке. Мне казалось, что это наилучший способ прервать затянувшееся молчание, однако, еще не закончив фразы, я сообразил, что мой внезапный уход -- слишком явная реакция на слова Альдо.
-- Не позволяйте синьору Фосси перегружать вас работой, да и себя тоже, -- сказала наша хозяйка, протягивая мне руку. -- И приходите, когда у вас будет настроение послушать музыку. Думаю, мне нет нужды напоминать вам, что этот дом когда-то был вашим. Мне бы хотелось, чтобы вы чувствовали себя здесь так же свободно, как ваш брат.
Я поблагодарил ее за гостеприимство и заверил, что если ей или ее мужу понадобятся какие-нибудь книги из библиотеки, то стоит лишь подойти к телефону.
-- Вы очень любезны, -- сказала она. -- В конце недели я буду в Риме. Я дам вам знать.
-- Я провожу тебя, -- сказал Альдо.
