– О нем, – вздохнула Камилла, – сороковой год стал ужасным для всех парижан, и для нас, конечно. Город плакал. На долгое время столичные улочки опустели. Музыка кафе и ресторанов угасла. Казалось, вся жизнь остановилась. А на домах, больницах и магазинах гитлеровцы развешали свои флаги со змеиной свастикой. Все краски парижских пейзажей поблекли. Немецкие солдаты шныряли повсюду. Они чувствовали себя хозяевами. В тот год я пообещала себе больше не давать концертов в Градопере. Не хотела петь для захватчиков. В нашем доме и так водились деньги, заработанные мной на гастролях, и нам бы с Пьером хватило. Но мы не знали, сколько продлится эта оккупация. Гитлер грозился превратить Париж в ещё одну столицу Третьего рейха. Парижане и могли бы дать отпор, но боялись. Слишком сильной казалась власть фюрера, – вздохнула Камилла.
Я не раз слышала об ужасах Второй мировой, но мне всегда казалось, что то время ушло в прошлое. Но Камилла говорила о минувших днях так, будто переживала всё заново.
– Но вскоре я вернулась на сцену, – сказала Камилла. И крылатым жестом своей тонкой руки намекнула Луи сделать ещё кофе. – Умер мой старый друг, писатель Фицджеральд. Ты наверняка ещё не читала его книг. А он был невероятным фантазером. Жил в своё удовольствие, устраивая вечный праздник повсюду. Так вот, его смерть, напротив, лишь напомнила мне, что жизнь продолжается. И никакая война не в силах разрушить мечту. Я вспомнила, как ещё ребенком поклялась одному своему другу, что буду петь, пока у меня есть голос. Быть может, так они меня услышат.
– Кто это «они»? – недопоняла я.
– Мои друзья. И конечно же мистер Гипно. – Камилла опустила взгляд и принялась рисовать узоры на кофейной гуще. Но вскоре продолжила: – Итак, я вернулась на сцену. А вот Пьеру нужно было учиться, но ему вдруг вздумалось работать! Утром он убегал в школу, а после подрабатывал чистильщиком ботинок. Я противилась, но у нас с ним всегда были слишком разные представления о жизни. Однажды Пьер даже заявил, что ему чем-то близка политика Гитлера. Он видел в ней какой-то «наполеоновский вектор». И «было бы неплохо, если б именно великому диктатору покорился весь мир, потому как тот точно знает, чего хочет». Слышать такие рассуждения от ребенка! Это ужасно! Я попыталась объяснить ему, что владеть миром, подчинив себе всё живое, мечтают лишь негодяи. Но сын думал иначе. Тогда я решила рассказать ему одну историю из моего детства. Там тоже не обошлось без войны. Но он не захотел слушать и убежал… – Тут губы Камиллы чуть дернулись. Но, всем лицом приказав нахлынувшим чувствам успокоиться, она отметила: – Кстати, Пьер хорошо учился. Точные науки давались ему легко. Он талантливый. Предприимчивый. Видишь, теперь у него своя фабрика, по производству чего там? Лекарств для душевнобольных? Да уж. Знать бы, кто его на это вдохновил. Твой отец мало спит, много работает. И всё может объяснить с научной точки зрения. А ещё он не видит снов с детства, представляешь? Так он мне сказал. Но ведь все дети видят сны?
Я пожала плечами.
– Благо, каждой войне есть предел, и после 1945 года ночи в Париже стали спокойнее. Империя диктатора Адольфа Гитлера распалась, как наполненный гнилью розовый бутон, – улыбнулась Камилла. – Советские войска вместе со своими союзниками уничтожили фашистскую армию. И Париж с новой силой расправил закостеневшие крылышки. Я надеялась – пришло то самое время, когда мой мальчик будет спать спокойно, а не думать, как заработать деньги на грязных ботинках. Ведь у ребёнка должно быть детство.
Помню, осенней ночью я сидела у его кровати и наблюдала, как он сладко спит. Представляла, что видит сон. Но тут он неожиданно открыл глаза и сухо произнес:
«Маман, если будешь на меня так смотреть, боюсь, я до утра не усну. Ложись и ты».
«Я не хотела тебе мешать, Пьер. Прости», – смутилась тогда я.
«Ты приходишь ко мне каждую ночь. Зачем?» – спросил он.
«Мамы часто смотрят, как спят их дети. Вокруг вас столько прекрасных снов. Лови любой. Не так ли?»
«Нет. Мне сны неинтересны. Они раздражают психику и не дают как следует выспаться. Прочитал об этом в одном научном журнале. Могу и для тебя его отыскать».
«Ты хочешь сказать, что тебе ничего не снится?»
«Редко. Мамочка, ты задаешь столько детских вопросов, а время за полночь».
«Не злись, Пьер. Придешь завтра на мой концерт в Гранд-оперу?»
«Спасибо, но я не очень люблю музыку».
«Но ты ни разу не слышал, как я пою. Давай же сходим куда-нибудь вместе. С тех пор как не стало отца, мы практически вместе нигде не бывали».
«Маман! – вдруг вскочил с кровати Пьер. – Мне достаточно той мерзкой колыбельной, от которой у меня уши вянут. Я уже взрослый! Маман, прошу тебя, оставь меня одного».
«Хорошо. Добрых снов тебе, Пьер».
«Да нет никаких снов! Мне почти пятнадцать лет!»
«Ну да». И дрожа от обиды, я вышла из его комнаты. Кстати, Пьер спал там, где сегодня стоит кроватка с плюшевыми мишками.
– Почему папа был так зол? – спросила я.
