Адамович, по природе - страстный игрок, готов был в любую минуту дня и ночи поставить на карту многое. За неимением лучшего увлекся бриджем - по маленькой. Ходасевич к тому времени играл уже только в так называемые коммерческие игры. Впрочем, раза два на Монпарна-се, по инициативе фанатика Гингера, мы сражались в покер, и однажды я заметил, как Владислав Фелицианович вдруг начал рыться в уже отброшенных картах, после сдачи дополнительных. Я поспешно отвернулся... Так, в Нью-Йорке, я совершенно случайно уселся в темном зале синема позади знакомого мне русского мыслителя и к ужасу своему разглядел, что он поводит ручкой по пухлому бюсту сосетки, я сорвался и ушел в раек, откуда не мог больше за ними следить.
А вместе с тем я всегда жалел, что не совсем четкая игра Некрасова в клубе не нашла себе более полного выражения в нашей биографической литературе. Мне кажется несправедливым говорить об этих мелочах шепотом и обиняками. А в чем секрет Гоголя? (Тут гомосексуальные элементы даже не упоминаются.)
Азартничал Адамович совсем как дитя. Его явно восхищал самый процесс игры; результаты, обычно плачевные, он воспринимал вполне стоически, хотя по-другому, чем Гингер. Ему случи-лось в клубе проиграть в баккара огромную сумму, кажется, всю долю своего наследства. Единст-венный, известный мне прозаический рассказ Адамовича, напечатанный в "Числах", посвящен аргентинцу, проигравшему последние деньги и тут же стрельнувшему себе в лоб. Рассказ, вероят-но, наивный, но написанный с подлинной страстью.
Мне Адамович несколько раз передавал подробности этого своего зловещего опыта. Странно закатывая вверх большие, темные, детские глаза с тяжелыми ресницами, он улыбался, точно опять переживая застарелую зубную боль:
- Крупье почему-то слишком высоко поднимал карты, слишком высоко, недоумевающе повторял Георгий Викторович. Его бледно-смуглое лицо, густые, синеватые волосы, расчесанные на идеальный, кажется, прямой пробор и "музыкальные" уши в такие минуты делали его похожим на азиатского божка. Зачем поднимать так высоко карты? Вероятно, передергивал? - задумчи-во осведомлялся он, впрочем, не ожидая от меня ответа.
Ходасевич играл в бридж серьезно, без отвлеченных разговорчиков, и ценил только хороших партнеров.
- Ну что это за игра, - дергался он, кривясь. - Только шлепание картами.
Ему было трудно и больно следить за нашими самоубийственными взлетами в разговорах, спорах. При нем беседа невольно становилась суше, прозаичнее, скучнее, добросовестнее, пожа-луй. Диалог, по существу, у нас с ним не получался. И в его присутствии не могло зародиться это торжествующее чувство СВОБОДЫ. Нет, все в мире связано, переплетено причинно-следственной цепью, и чудо узаконено только в гомеопатических дозах.
Ходасевич, мастер, труженик прежде всего требовал дисциплины и от других; он мог быть мелочным, придирчивым, даже мстительным до безобразия. Но зато как он расцветал, когда натыкался на писателя, достойного похвалы.
Ходасевич не думал, что литература прейдет, а дружба останется: во всяком случае, это его не радовало.
Горечь Ходасевича усугублялась еще газетой "Возрождение", в которой он был вынужден сотрудничать. "Возрождение", чтобы отвоевать рынок, должно было, в отличие от "Последних новостей", все больше отклоняться "вправо". И газета, не задумываясь, начала щедро раздавать куски Дальнего Востока японцам, а Украины - немцам. Для такого черного передела туда посте-пенно начали стекаться веселые ребята, чувствовавшие себя дома в контрразведках многих тота-литарных (а порой, и демократических) стран. В этой компании поневоле застрял Владислав Фелицианович, который, вероятно, не будь Адамовича, сидел бы в приличных "Последних новостях".
Кстати, когда в эмиграции появился очень талантливый журналист правого толка, бывший сотрудник "Нового Времени" Солоневич и описал сплошной советский балаган, "Возрождение" вернуло ему рукопись, не оценив по достоинству этого замечательного произведения; книга, разумеется, была принята "Последними новостями" и печаталась там из номера в номер, повышая тираж демократической газеты.
Держал себя Ходасевич в "Возрождении" вполне независимо. Такой независимости в органе Милюкова, вероятно, нельзя было бы сохранить: тут сказывалась "принципиальность" наших либералов. Писал он свой четверговый "подвал" о литературе, ни во что больше не вмешиваясь; но всем было ясно, что сидит он там, потому что больше некуда ему податься.
Заработка 300-400 франков в неделю хватало только на самые главные бытовые нужды. О летнем отдыхе нельзя было даже мечтать. Или приходилось клянчить, занимать, писать унизите-льные письма "многоуважаемым", выводя в конце "Любящий Вас"...
Можно утверждать, что Ходасевич в последние годы своей жизни просто задыхался от нуд-ной работы. Он и стихи перестал писать: это решающий признак в биографии поэта - после чего остается только умереть.
