Как случилось, что его выпустили "уговаривать" солдатскую или мужицкую Русь, для меня остается загадкой. Впрочем, возможно, что это объясняется глупостью, "недогадливостью" целой эпохи.
В ответ на одно такое мое высказывание он раз сказал мне: "Все, что теперь происходит в Европе и перемалывается ею десятки лет, началось в России, как в прологе к греческой трагедии, как в пантомиме, понятной зрителю только в конце представления. Если бы мы имели опыт того, что потом произошло в Италии или Германии, мы бы совсем иначе себя вели".
Я передаю его слова по памяти, но за общий смысл ручаюсь.
В Нью-Йорке мы с ним часто встречались на собраниях "Третьего часа" в тесной квартире Е.А. Извольской. Но он уже тогда начал хворать, прошел несколько операций, ослеп и неуклонно разрушался. Его партийные или идеологические друзья с ним постепенно разошлись, до того изменились его "взгляды". Если не ошибаюсь, кто-то его даже обвинил в антисемитизме.
Есть такой дом для стариков, выздоравливающих, Nursing Home. На углу 79-й улицы и Тре-тьей авеню. Туда поместили Керенского после его возвращения из Англии. Раз, очутившись в том районе, я решил наведаться к нему, в сущности, попрощаться. Мне назвали этаж и комнату и позволили подняться туда. В пустом широком коридоре не было никого. Я постучал и в ответ на хриплый возглас вошел.
- Кто это? - не то растерянно, не то испуганно.
Он сидел в кресле, с ногами, завернутыми в железнодорожный старомодный плед, и напря-женно смотрел в сторону двери, хотя я уже был в центре довольно большой светлой комнаты.
- Это Яновский!- крикнул я поспешно.- Зашел вас проведать.
- А! Нет. Я очень занят теперь.
- Понимаю. Я сейчас уйду. Вас часто оставляют здесь одного без присмотра?
С профессиональной точки зрения это граничило с преступлением.
- Нет, не часто. Она пошла что-то купить себе.
В связи с нашим журналом "Третий час" мне поручили собрать некоторые сведения относи-тельно одного эмигранта, который просился в сотрудники журнала и с которым Александр Федо-рович встречался в Мюнхене. Я задал ему соответствующий вопрос, и Керенский сразу оживился:
- О, это ужасный человек. Он не понимает, что нельзя американцам позволить так разгова-ривать с русскими. Он откровенно сознался: "Мне на все наплевать, я коплю деньги и хочу купить виллу в Италии. Все остальное меня не касается: делаю что приказывают"... Вот какой это тип!
- Как ваше здоровье, Александр Федорович!
- О, гораздо лучше. Я сделал ошибку, что поехал в Англию. Там они меня почти доконали.
- Можно вам как-нибудь позвонить, у меня еще есть вопросы к вам.
- Да-да, позвоните,- откровенно обрадовался он,- а теперь я занят,- и он повернул головку в сторону телефона, которого он достать рукой не мог и очевидно не собирался.
Его слова мне напомнили эпизод из жизни Салтыкова-Щедрина, который умирал от мучите-льной болезни, и когда к нему приходили с визитом , гости слышали, как он из соседней комнаты кричал слуге: "Занят, скажите, умирает". В коридоре я встретил сиделку-японку, ухаживавшую за Керенским многие годы. Я постарался объяснить ей, что для многих русских неудачников, вроде Горгулова, стрельнуть в Керенского было бы прямой "путевкой" к славе. Но японка меня не поняла или не поверила мне.
Бунин порой вызывал улыбку за чайным столом Мережковских, где спорили о Третьем Завете, о Прусте, о доктрине Трубадуров. Следует помнить, что Бунин был конкурентом Мереж-ковского по линии Нобелевской премии, и это не могло порождать добрых чувств. Он все реже заглядывал в эту гостиную.
Придраться к Бунину, интеллектуально беззащитному, было совсем не трудно. Как только речь касалась понятий отвлеченных, он, не замечая этого, терял почву под ногами. Лучше всего ему удавались устные воспоминания, импровизации - не о Горьком или Блоке, а о ресторанах, о стерляди, о спальных вагонах петербургско-варшавской железной дороги.
- Это бритая лошадь! - скажет он об одном уважаемом политическом деятеле, и сразу какой-то туман прояснится: действительно, лошадь и бреется!
Вот в таких "предметных" образах была сила и прелесть Бунина. Кроме того, разумеется, личный шарм! Коснется слегка своим белым, твердым, холодноватым пальцем руки собеседника и словно с предельным вниманием, уважением сообщит очередную шутку... А собеседнику мерещи-тся, что Бунин только с ним так любезно, так проникновенно беседует. Да, колдовство взгляда, интонации, прикосновения, жеста... До чего этим шармом была богата старая Русь, и куда все девалось? Среди новых беглецов все налицо как полагается: талант, эрудиция, подчас убеждения, идеалы, а благодати шарма, обаяния - нет и нет.
Если по соседству с Алдановым неизменно приходила в голову сказка о голом короле, то с Буниным судьба сыграла совсем противоположного рода шутку, душевно ранив его на всю жизнь... Бунин, с юношеских лет одетый изящно и пристойно, прохаживался по литературному дворцу, но был упорно провозглашаем полуголым самозванцем. Это еще в России, при вспышках фейерверка Андреева, Горького, Блока, Брюсова.
