Семейная жизнь Бунина протекала довольно сложно; Вера Николаевна, подробно описывая серую молодость "Яна", позднейших приключений его не коснулась, во всяком случае, не опубликовала этого.
Кроме Кузнецовой - тогда молодой, здоровой, краснощекой женщины со вздернутым носи-ком,- кроме Галины Николаевны, в доме Буниных проживал еще Зуров. Последний был отмечен Иваном Алексеевичем как "созвучный" автор, и его выписали из Прибалтики. Постепенно, под влиянием разных бытовых условий, Зуров вместо благодарности начал испытывать почти нена-висть к своему благодетелю. К тому же, несмотря на заботливый уход Веры Николаевны или по причине его, Зуров вдруг тронулся рассудком, подвергаясь периодически припадкам помешатель-ства. Он уже давно писал огромную эпопею "Зимний дворец", которую по многим причинам не мог или не желал печатать в эмиграции.
В свои последние годы Бунин сообщал гостям, насмешливо кивая в сторону комнаты Зурова:
- Вот "Войну и мир" все пишет, ха-ха-ха.
Рассказывая мне об этом в Нью-Йорке, Алданов неизменно добавлял:
- Уважаю, очень уважаю, но сам я не могу десять лет работать над одной вещью.
Когда Алданов писал пьесу для театра Фондаминского, он систематически прочитывал все известные драмы: новые и классические.
- Хороших пьес нет! - сообщил он мне с некоторой печалью.
Мы сидели наверху в "Мюра". Бунин только что вернулся из Италии и с радостью повторял слова, недавно сказанные Муссолини о том, что он не позволит поделить Испанию на две части! Надо было, конечно, объяснить Алданову, почему он не заметил хороших пьес, но тут Бунин вме-шался и рассказал, что тоже когда-то начал писать трагедию, но неудачно, и поэтому уничтожил рукопись.
- Вот этого я не понимаю,- хозяйственно упрекал его Алданов.- Ну, отложите в сторону, спрячьте. Когда-нибудь пригодится!
- Это бы меня беспокоило,- нехотя поучал Бунин своего друга.- А сжег, конец!
Кузнецова, кажется, была последним призом Ивана Алексеевича в смысле романтическом. Тогда она была хороша немного грубоватой красотой. И когда Галина Николаевна уехала с Марга-ритой Степун, Бунину, в сущности, стало очень скучно.
Бывало, на юге, в Грассе, утром выходит из комнаты Ивана Алексеевича Кузнецова и обраща-ется к Вере Николаевне (заикаясь, со вздернутым смазливым носиком):
- Иван Алексеевич получил очень интересное письмо из Парижа...
- Ну, если оно интересное, то он мне сам расскажет,- при людях сдержанно отвечала Бунина.
Ходасевич называл Кузнецову-Зурова - бунинским крепостным театром.
На Монпарнасе Бунин хаживал в отдельные комнаты наших поэтесс, стараясь проникнуть в местные тайны; потом говорил:
- Душечки, вы ничего нового не выдумали. Вот была у нас в Москве Инна Васильевна...
Типичнейший перебор зубров: при виде Лувра вспомнить родную каланчу; читая Пруста, похвалить симбирского самородка, спившегося 50 лет тому назад. Зайцев был гораздо культурнее, знал языки и ценил Запад, разумею, искусство Запада.
Вспоминаю эти ночные часы, проведенные в обществе Бунина, и решительно не могу воспро-извести чего-нибудь отвлеченно ценного, значительного. Ни одной мысли общего порядка, ни одного перехода, достойного пристального внимания... Только "живописные" картинки, кондовые словечки, язвительные шуточки и критика - всех, всего! Кстати, Толстой крыл многих, но обиде-ли его не Горький с Блоком, а Шекспир и Наполеон.
- Как изволите поживать, Иван Алексеевич, в смысле сексуальном? осведомлялся я обычно, встречая его случайно после полуночи на Монпарнасе.
- Вот дам между глаз, так узнаешь,- гласил ответ.
И этот старинный прием: между глаз... звучал, как вальс "На сопках Маньчжурии".
Единственно что меня потрясло в его речах, и я вспоминаю часто, как цитату из Пруста или Достоевского, это его слова относительно критики, рецензий, отзывов:
- Вот до сих пор еще, а ведь сколько этого было,- услышал я от него раз в "Доминике". - Увидишь свое имя напечатанным, и сразу тут, в сердце, Бунин поскреб щепотью свою грудь слева,- тут почувствуешь нечто похожее на оргазм.
Вот такие откровения чувственного мира для него характерны. И еще памятно... Раз во время оккупации в Ницце Адамович мне показал открытку от Бунина. Иван Алексеевич писал, что к ним приехал один господин и отделаться от него по нынешним временам нельзя, "да и ему, вероятно, некуда идти". Последние слова я помню точно. И это прозвучало для меня, как пушкинское "И милость к падшим призывал"... Неожиданно и прекрасно.
Когда Иван Алексеевич удостоился Нобелевской премии, все корреспонденты, и русская пе-чать в особенности, описывали, как изящно, по-придворному, лауреат отвесил поклон шведскому королю. И фрак Ивана Алексеевича, и рубашка - все выглядело безукоризненно. Об одном почти забыли упомянуть или упоминали только мельком - это о содержании его речи. Кем-то переве-денная для Бунина, может быть при участии А. Седых, и произнесенная с плохим французским выговором, она была плоска и бесцветна.
