Жизнь Шестов прожил длинную, чистую и вероятно ни разу не произнес злого, лживого слова. И в наш "железный век" никогда не поступал дурно. Тут какое-то недоразумение. Наивный философ дорожит блестящими безделушками вроде Регины Олсен или жертвы Авраама по Кирке-гору, а подлинного "золотого песка" у себя в огороде не замечает! Воистину жизнь Льва Шестова самое его глубокомысленное произведение.
В те годы мне казалось, что я увлечен трагической фигурой Спинозы Бога называвшего "субстанцией"! Собирался даже написать biographic romancee* этого упрямого шлифовщика сте-кол. Шестов меня поддержал, но тут же подчеркнул диалектические трудности: ему представля-лось, что для такой цели необходимо овладеть всем учением философа.
- Спиноза весь в броне своего геометрического метода. Пока вы не прогрызете этот защит-ный панцирь, невозможно докопаться до основного.
* Романизированная биография (франц.).
Меня увлекали в Спинозе поэтические метафоры: "...сколько общего между созвездием Пса и псом лающим животным" или "если бы падающий вниз камень мог думать, то он думал бы, что падает по собственной воле". Тут "прустианский" метод сравнения предметов или явления из со-вершенно разных областей. Благодаря этому возникает еще одно измерение, и действительность, подлежащая изучению, освещалась вдруг новым, неожиданным светом. Возможно, что за обоими этими поэтами-мыслителями стоит одна древняя литературная школа. Эти сравнения до того сове-ршенны и творчески заразительны, что уже приобретают самостоятельную ценность: забываешь, по какому поводу они были приведены...
В самом деле, почему падающий камень подумал бы, что он падает по собственной воле? Где и когда такое случилось? Наоборот, нам известны обстоятельства, при которых свободные гении воображали себя инертными исполнителями чужой, объективной, воли. А падшие ангелы сплошь и рядом ссылаются на условия и среду, их якобы заевшие.
В официальной биографии Спинозы я нашел имя девицы, с которой философ одно время встречался. Потом связь резко оборвалась. Из этого эпизода я полагал возможным развить целый психологический роман; Шестову такое антраша явно не понравилось, но все же он снабдил меня несколькими трудами Спинозы. Впрочем, я вскоре остыл ко всей затее.
Для русских, а может быть, и для французов, Шестов "открыл" Киркегора. Мне кажется, что он чересчур раздувал личную драму датчанина (импотенцию) до пределов космической катас-трофы. Было немного смешно слушать старца с наивной и целомудренной бородкой, рассказыва-ющего о любовных неудачах молодой датской четы. Причем Бог-Отец, Творец вселенной, и Бог-Любовь обвинялся в этом очередном кви-про-кво - как в злоключениях мальчика из Великого Инквизитора Достоевского.
В обширной статье по поводу книги Шестова Бердяев писал назидательно: "Может быть, в план Бога именно входит, чтобы Киркегор не женился на девице Олсен..."
Нечто язвительное в этом роде.
В Шестове можно было наблюдать редкий случай плагиата "наоборот". Изредка сочинители присваивают себе чужие достижения или труды. Но Шестов приписывал свои мысли, и наиболее блестящие, другим философам. Прочитав книжку Шестова о Брандесе и потом приступив к чтению самого Брандеса, ей-Богу, испытываешь только разочарование.
Жена Шестова, врач, в Париже превратилась в сиделку (скудный заработок).
- Это очень легко,- чистосердечно объяснял мне философ. - Надо только по своей иници-ативе не раскрывать кошелька. Я покупаю только то, что мне жена велит, по списку...
Шестову тоже, как Ремизову, а потом и нам, было тяжело без читателя. И он ценил интерес молодежи к себе; а под конец страдал, чувствуя себя пережитком, нечто вроде мамонта. К нему часто ходил Мамченко, благодаря косноязычию иногда поражавший своим глубокомыслием. Очень хитрый мальчик, "ласковый", то есть сосавший двух маток. Впрочем, Шестова он, кажется, по-настоящему любил.
В связи с нашей выставкой зарубежной литературы и подпиской на издания зародилась мысль создать подобие русского Prix Goncourt*, чтобы "заманить" читателей и книгопродавцев. В жюри мы с Фельзеном наметили Шестова, Гиппиус и еще спорного третьего. Как пример наших тогдашних настроений сообщу: мы серьезно обсуждали кандидатуру Бориса Прегеля для жюри.
* Гонкуровская премия (франц.).
С Гиппиус должен был переговорить Фельзен, с Шестовым - я. По этому делу мне приходи-лось встречаться в самое неурочное время с добрейшим, чистейшим и наивнейшим мыслителем. Ему очень не хотелось участвовать в литературной склоке; но, с другой стороны, Шестова притя-гивала живая деятельность, общество молодежи, выход из почетного одиночества, разумеется, без компромиссов с совестью. Вот он и тянул, все не решаясь сказать "да" и не желая отказаться.
Я забегал к Шестову в какую-то школу, где он числился профессором, вероятно, Институт восточных языков. Там, в классной комнате, уставленной ученическими партами, он читал свой курс о Киркегоре. На скамьях сидели сплошные серые старушки с постными лицами; казалось, если им вручить даровой билет в соседнее синема, то они все разбегутся.
