Передаю по памяти, уверен, что среди бумаг Ремизова сохранилась соответствующая запись. Алексей Михайлович не забывал таких снов и не сжигал своих блокнотов.
Раз я не явился на его очередной весенний вечер - с какой яростью он меня потом ругал:
- А билетом моим, что я вам послал, вы в клозете подтерлись, подтерлись! - со жгучей обидой повторял он, точно речь шла Бог весть о каком кощунстве. (Билеты свои Ремизов подкра-шивал и подклеивал рождественской мишурою всю зиму.)
После выхода в свет моего романа "Мир", главы которого он читал в гранках, Ремизов похва-лил в нем только одно неприличное место:
- Это хорошо, что кот съел, - блаженно улыбаясь сквозь толстые стекла, говорил он. - Я вчера показал это описание Мочульскому и тот просто ужаснулся: а ведь сам, небось, шалун... Я тут иногда смотрю на гостей и думаю: как ты, голубчик, все делаешь дома? - опять загадочно ухмыльнулся он.
Разные его позы - гнома, колдуна, болотного попика, недотыкомки - были игрой, обязате-льной данью того времени. Тут и Блок, Лесков, "Мелкий бес", Мельников-Печерский со всеми Ярилами и Перунами.
- Читайте мою "Посолонь", - советовал он поклонникам. - Там вся тема.
Я возражал, что, вероятно, Флобер со своим методом каторжной работы и "чистки" тоже повлиял на Алексея Михайловича. Ремизов осклабился:
- Это, что и говорить, это верно, но это потом. А начало свое, в "Лесах" Мельникова-Печерского. ("Ремизов - почти гений, а учился у скверного писателя", думал я с удивлением.)
Усвоив огромный опыт нужды, Алексей Михайлович больше всего негодовал, когда на его скромную просьбу отвечали: "нынче всем худо". Это он считал пределом эгоизма и лицемерия.
Во время бегства из Парижа мне пришлось таскать с собою повсюду щенка, подброшенного нам в Тулузе. И люди кругом, беженцы негодовали, а иногда и затевали драку под предлогом, что "теперь не до собак, детки гибнут"... Тогда я вспомнил и оценил вполне эту ремизовскую нена-висть к обывательскому "нынче всем плохо"!
Как-то летом, во время каникул, когда все в отъезде, Фельзен начал по воскресным вечерам ходить к Ремизову с визитом. Туда же являлась одна его дама сердца. Посидев немного, они уже вместе отправлялись дальше.
А зимой на мой вопрос, почему он перестал бывать у Алексея Михайловича, Фельзен сооб-щил:
- Ноги моей у этого ханжи не будет больше! Звоню, отворяет дверь сам Алексей Михайло-вич и сразу говорит: "А знаете, Николай Бернгардович, у меня не дом свиданий".
- Ну! - ахнул я. - Что же вы?
- Я ничего, - снисходительно рассказывал Фельзен, и я понял - он прав, именно так надо себя вести! - Я ничего не ответил, - уверенно продолжал Фельзен. - Прошел, как полагается в столовую, там уже сидела Н.Н... Поздоровался со всеми, поболтал минут пять и вышел. Больше ноги моей у него в доме не будет.
Ремизов тоже передавал мне этот эпизод со смесью гордости и страха.
- Вот вы это поймете! - несколько раз повторил он таким тоном, что я подтвердил:
- Конечно, вы правы, Алексей Михайлович.
IX
В те героические годы в Париже процветал "Союз писателей и поэтов" организация моло-дых... А "Союз писателей и журналистов" состоял уже тогда из стариков, полудоходяг.
Председателем нашего Союза часто избирался Софиев. Поручик или корнет артиллерии (гражданской войны), он происходил из семьи кадровых артиллеристов, кажется, Михайловского училища; дед его - Бек-Софиев полковник, еще был магометанином.
Стихи Софиева не лишены гумилевской нотки. Был он отличным товарищем, несмотря на естественную склонность к интриге и смуте. Рыжеватый блондин с кудрями, несколько похожий на древнего галла, он зимой, на рассвете, мыл стекла окон больших магазинов и контор со сторо-ны улицы: кожа его рук об этом свидетельствовала. Поднаторев на мучительной работе, Софиев вполне проникся классовым сознанием, на всех наших собраниях (и даже внутреннего "Круга") он защищал интересы трудового народа...
К религиозным вопросам оставался нечувствительным. Но обожал песню, стакан вина в кругу друзей и по-гусарски просто влюблялся. Летний отпуск он проводил на велосипеде; жена - Ири-на Кнорринг, тяжело болевшая диабетом, не могла его сопровождать. Возвращаясь опять в Париж, Софиев привозил вместе с памятью о виноградниках и замках на Луаре какую-нибудь вполне невинную романтическую историю... Восхищался западной готикой, церквями, каменщиками и всем колдовством "закрытого" средневекового общества. Был у них сынишка, раз при мне сказав-ший: "Надоело спать..." И еще: "Негрщик пришел" (то есть угольщик)...
Софиев теперь в Средней Азии (если еще жив); Ирина Кнорринг давно умерла, а мальчик их, вероятно, уже среднего возраста дядя, глава семьи и проч. (Жизнь, можно утверждать, продолжа-ется.)
