- Чем заниматься разными глупостями, лучше бы они отправили экспедицию к берегам Азорских островов, ведь ясно, что там похоронена Атлантида!
На дереве запело, засвистело пернатое создание, и мы, молодежь, заспорили, что это за птица... Когда уже беседовали о другом, Бальмонт, вдруг очнувшись, укоризненно бросил в нашу сторону:
- Пеночка.
И опять я увидел на маленьком чурбане в саду, меж сугробами роз, потрепанного славянского умирающего бога.
Другую, тоже "развенчанную" знаменитость я встретил однажды у Ремизова - Игорь Севе-рянин. До чего плоско все, что он писал и говорил. А какой таинственно-величественный! Строй-ный, крупный, сильный, любящий коньяки и лыжи; держал он себя с совершенным достоинством. А лоб, лоб, тот, знакомый мне: с невидимым, но угадываемым лавровым венком победителя (хотя бы на час). Я видел такой лоб у Линдберга, Керенского, Сирина, Одена, Кеннеди.
В чем секрет успеха? Вот вдруг тысяча студентов и студенток признают кого-то царем, духо-вным вождем или парикмахером, романистом, фюрером... А через 25 лет, бывает, просто понять нельзя, стыдно вспомнить про всеобщее ослепление. Король неприлично и естественно гол. Кто прав? Чувствительные солдаты, бросавшиеся в атаку по слову Керенского? Или резонеры, перево-дившие русские рубли на немецкие марки. И тоже потерявшие все...
"Объединение писателей и поэтов" регулярно устраивало платные большие вечера: парад-алле - от Адамовича до Сирина... Но главной приманкой служили чтения в подвалах кафе. Сперва Ла Болле, затем Мефисто. Там происходило нечто, похожее на "Гамбургский счет". И хотя критика подчас бывала грубой, как таран, но все же она творчески насыщала, заряжала. На "инти-мные" вечера приходили и чужие - дикари, читавшие иногда даже смешные стихи. Так, один мальчик продекламировал: "рука руку жмала".
Числился в Париже немолодой уже поэт, избравший себе псевдоним Булкин! Когда осве-домлялись, почему Булкин, он объяснял:
- Ну, Пушкин, ну, Булкин, какая разница.
У него попадались такого рода строки: "Бегу один в различных направлениях" или "В кото-рый раз неверная Далила стрижет Самсона догола"... Был он лысый, с козлиной бородкою, похо-жий на адвоката или врача времен Аверченко и Санина. Впрочем он торговал, и успешно, бензи-ном. А в разгар войны проделал чудеса храбрости: добровольцем прошел с отрядами генерала Леклерка от озера Чад в Африке до Триумфальной Арки в Париже.
В Мефисто, приехав из Берлина, впервые читал свою беспомощную повесть Борис Вильде. Длинную прозу редко слушали в подвале. Вильде называл себя тогда литератором и поэтом, имел даже псевдоним - Дикой. Читал он с ревельскими ошибками в ударениях, и слушатели запомни-ли только лирический припев в конце каждой главки: "У художника чахотка, у художника талант". И опять: "У художника чахотка, у художника талант".
Однажды, еще во времена "Чисел", Червинская сообщила мне, что появился новый литератор - "ужасно похожий" на меня... По ее улыбке я понял, что гордиться нечего. Да и вообще такого рода заявления вызывают только горькие чувства.
Вот тогда я впервые услышал имя Бориса Вильде. Уроженец Прибалтики, он приехал в Париж из Берлина и попал в редакцию "Чисел"... Какими-то узами был связан с Андрэ Жидом и передал привет Оцупу от него; или, наоборот, взялся передать записку Оцупа метру.
При свидании через несколько дней мы внимательно рассматривали друг друга, скрывая обы-чное в таких случаях недоброжелательство. Вильде, вероятно, слышал - от той же Червинской - о своем мнимом сходстве со мною, и это ему тоже не понравилось. Увы, люди стремятся быть "единственными, неповторимыми".
Вскоре мы встретились уже на Монпарнасе вечером. Он был с бледной девицей, своей будущей женой, и мне не хотелось усаживаться за столик, тратиться на кофе, для разговора по-французски. Впрочем, из наших кратких предыдущих бесед мы уже догадывались, что общего между нами мало.
Став французом, Вильде начал грубовато-бойко изъясняться по-французски. Да и по-русски он подучился в Париже.
- Так я Жиду передам, - кричал Вильде Оцупу, выходя из тесной редакции "Чисел".
Мы с ужасом его оглядывали.
Дело касалось Андрэ Жида, которому Оцуп желал что-то "внушить" через Вильде, поверив в дружбу последнего с метром. Вильде, приехав в Париж, жил одно время у Андрэ Жида в мансард-ной комнате (для горничных), что давало ему несомненное право обозначать свой адрес - с/о Andre Gide...
Каким образом Борис Вильде познакомился с французским писателем, исключительно ску-пым и необщительным, для меня тайна, как и многое другое того периода. Вильде до того обрета-лся в Германии и исповедовал радикальные убеждения. Там вокруг передовых блондинистых мальчиков одно время околачивался Андрэ Жид, ездивший и в Россию. Тогда он, может быть, предложил Борису кров, если понадобится, в Париже.
Это составляло почти весь капитал Вильде, с которым он высадился на Гар дю Нор - адрес Жида. И он выжал из него максимум.
