Представляю себе умиление Фондаминского, когда он принимал у себя жившего по подлож-ному "виду" Вильде: третье поколение боевой, нелегальной, жертвенной интеллигенции! Есть чем гордиться: исторический опыт русского ордена гуманистов не пропадал даром. Зажженный факел борьбы за свободу, равенство и братство, принятый когда-то народниками, передан дальше моло-дому поколению в неприкосновенном виде. Традиционная связь Народной Воли с современными передовыми силами истории должно считать установленной... Так по праву мог думать Фондами-нский, чья квартира на 130 Авеню де Версай превращалась из штаба в музей русской культуры.
Неожиданно, когда Вильде выходил из кафе, на него набросилось несколько коренастых хо-луев в штатском, скрутили руки и швырнули в машину... Вижу, вижу его холодный, ясный взгляд и оскал челюсти с тускло блестевшими коронками. Оттуда, должно быть, вышла моя "Челюсть эмигранта".
Весной 1941 г. (или 42-го?), проезжая Ниццу, я наведался к Адамовичу; тот молча мне протянул открытку из Парижа от Ставрова: "После продолжительной болезни, вчера в госпитале скончался Борис Дикой"... Как и почему мы сразу догадались, что "госпиталь" - это тюрьма, а "скончался" обозначает - казнен! Увы, тоже историческая традиция. Радищев, Пущин, Белинс-кий, Достоевский, Салтыков-Щедрин - все пользовались этим греческим языком. Когда в коммунистическом Петрограде разнесся слух, что "Шатер задержан" - литераторы поняли, что арестовали Гумилева.
Есть тихий городок под Парижем, на излучине реки - рядом знаменитое скаковое поле. Там в госпитале, кажется, Фоша, работала медсестрой моя жена; я приезжал по воскресным дням... По тихой воде скользили рыбачьи и спортивные лодки, в ресторанах подавали рыбу в любом виде и, конечно, вино. Было свежо, благоуханно и очень скучно. Проходя к вокзалу, я с отвращением разглядывал военную тюрьму (или крепость) с высокой светлой стеной, отгораживающей пустую четырехугольную площадку. Мне кажется, что именно у этого места меня всегда начинало мутить, что я всегда приписывал двойной порции рыбы. И туда, вечность спустя, вывели на расстрел первую группу французских "резистантов" во главе с Борисом Вильде. В своем дневнике Вильде пишет, что предпочитает умереть теперь, в расцвете сил и решимости, а не "после", когда, может быть, сила и отвага иссякнут. Эти строки прямым образом перекликаются со словами героя Стендаля, когда ему предлагали бежать из тюрьмы.
В Париже подвизался поэт Ю. Рогаля-Левицкий. Во времена Поплавского мы втроем почему-то часто блуждали ночью по городу, шептали стихи или спорили о тибетских мудрецах. После смерти Поплавского мы, проходя от Пантеона к Сене, неизменно повторяли: "И волна жары по ним бежала..." (Из "Флагов".)
- Понимаете ли вы, как это хорошо? - осведомлялся я.
Левицкий снисходительно откликался:
- Я понимаю.
В антологию зарубежной литературы "Якорь" Рогаля-Левицкий не попал, и я вел по этому поводу переговоры с Адамовичем. Рогаля-Левицкий уверял, что если "Булкин там, то и я имею право".
В послевоенный сборник парижских поэтов "Четырнадцать" не угодили Иванов, Гиппиус, Смоленский, Злобин - как сотрудничавшие с немцами... Но были помещены стихи Рогаля-Левицкого с эпиграфом из Поплавского: "И волна жары по ним бежала".
А когда Мельгунов заказал ему статью, "уничтожающую" всю эмигрантскую литературу, кроме ближайших сотрудников "Возрождения", то Рогаля-Левицкий с радостью взялся за новый труд, причем мишенью избрал он именно эти строки Поплавского, очевидно, издеваясь над Мельгуновым...
Упомянуть о Ю. Рогаля-Левицком мне кажется необходимо, потому что я хочу рассказать о его брате, погибшем рядом с Вильде... Раз в своем отельном номере он меня познакомил с сияю-щей парой не то уже обвенчавшихся, не то собирающихся обвенчаться молодых влюбленных. Все в них радовало, улыбалось и вызывало улыбку. И это несмотря на западноевропейскую сдержан-ность и вежливую непроницаемость. Мужчина оказался братом нашего Рогаля-Левицкого, женщи-на, если память мне не изменяет, говорила только по-французски. Он был ученым, готовился к кафедре и работал в музее Трокадеро. Теперь там висит доска с именами всех этих веселых и отважных русских людей, начавших борьбу за освобождение Франции. ("Есть музей этнографии в городе этом" - Гумилев.)
X
Есть особая порода людей в литературе - случайных!.. Некоторое время они даже чем-то выделяются, пользуются уважением или признанием, а потом вдруг как бы проваливаются сквозь землю, исчезают с горизонта, соблазненные семейным счастьем или коммерческой деятельностью. Впрочем, порой вы опять услышите о них: даже на бирже или в конторе - они шумят.
