Затем я выступал с трехчасовым докладом. План по обеспечению нашего влияния во всех без исключения государствах, граничащих с СССР; наша работа на Ближнем Востоке, в Румынии, Венгрии, Югославии, затем этнологическая ситуация в Советском Союзе. И наконец, вопросы воспитания. Фюрер поделился своими опасениями – ситуация во Франции может измениться быстрее, чем мы успеем подготовиться. Борьба с мировым большевизмом должна быть теперь главнейшей задачей. Удивительно, сколь поверхностно относятся к этой проблеме за рубежом. Мы – единственные, кто это понял. А среди нас нет, по словам фюрера, никого, кто знал бы предмет и владел бы им так, как я. Он намерен предоставить мне как своему уполномоченному все полномочия в этом вопросе. Мир должен знать, что духовный и организационный центр по борьбе с силой, стремящейся к разрушению мира, находится в Германии. Если сейчас будет опубликовано немецко – японское соглашение[410], фюрер должен будет направить японского посла в ведомство, уполномоченное вести эту работу; то есть ко мне.
Я ответил, что такая миссия меня привлекает, однако предпосылка успеха – наличие явной возможности управления – по отношению ко всем науч[ным] учреждениям, отвечающим за Восток и проч. Вопрос формы остался открытым. На уровне министерств, ведомств намеченное пока еще реализовать сложно, однако вопрос должен быть решен на государственном уровне, чтобы рычаги управления были у меня. В ответ на мою речь, в которой я затронул ситуацию в сфере обучения и воспитания, фюрер заметил: «Ваши генеральные полномочия будут распространяться и на эту область деятельности».
Далее фюрер подробно описал, каким он мыслит развитие Европы в будущем и какова в этом процессе роль Германии…
На следующий день я переслал фюреру проект распоряжений по порученной мне работе[411], государственно – правовой формат которой он собирается подробно обсудить с Ламмерсом[412].
На нашем дипломатическом приеме было больше гостей, чем когда – либо. Очевидно, дипломаты и мировая печать научились ценить эти ставшие традиционными выступления. Им удалось выяснить, что я несколько дней пробыл у фюрера, они надеялись, что мой доклад прольет кое-какой свет на будущее. Находящийся в Берлине председатель Государственного совета Греции[413] поздравил меня с публикацией моих работ, которые он «с восторгом прочел». В качестве гостей присутствовали и другие иностранцы, приведенные посланниками их стран.
Фиппс полагает, что «во Франции дела обстоят лучше», Блюм, по его словам, сам намерен держаться подальше от коммунистов, радикал – социалисты тоже настроены оппозиционно. Имело ли смысл объяснять этому британцу, что означает фигура еврея Блюма[414]? Несколько дней спустя Фиппс пригласил меня на завтрак и вновь повел свои речи – быть может, в надежде «схватить» отголоски переданного мне фюрером? Я заметил ему: Блюм связан «идеологией» по рукам и ногам, а потому едва ли можно предположить, что он станет сигать через яму, вырытую им же.
Эти дни: переговоры с Бюллем[415], США, председателем Ассоциации внешней политики в США, о занятии должности заведующего кафедрой философии в Мюнхене, речь в Саарбрюккене (ответ епископу Гудалю[416]), речь в Ульме по случаю проведения заседания Имперского союза древней истории. В ратуше – прием, организованный для «знаменосца идеи», как меня величали, и приятный подарок: 2 работы ульмского архитектора Фортенбаха[417] середины 17–го столетия. В ближайшее время из Италии прилетит Анджелотти[418].
Из прочего – подготовительное совещание в преддверии большой работы, которая, если она будет организована в форме, предложенной мной, действительно примет всемирно – исторические масштабы. Для начала следует, однако, запастись терпением.
В ходе своего доклада в Оберзальцберге фюрер выразил согласие с моим предложением по усилению давления в переговорах с Афганистаном и Ираном. Теперь все утряслось, и Риттер, заядлый интриган из М[инистерства] и[ностранных] д[ел], с улыбкой замечает: «этим вопросам следует уделять гораздо больше внимания, нежели до сих пор». Договор с Афганистаном на 22 млн готов; 15 млн из них – военные поставки, причем 20 % оплачиваются афганцами в валюте. В г[ермано] – иранском соглашении речь идет о 80 млн. Таким образом, В[нешне]п[олитическое] в[едомство], проявив настойчивость, добилось заключения третьего торгового соглашения: лишь потому, что «практики»[419] почувствовали ясное политическое целеполагание. Взял на себя новые дела (воздушное сообщение с Кабулом), Бломберг намерен «осаждать» нашего атташе в Анкаре, чтобы смягчить сопротивление турок. 4.11 прибывает премьер – министр Афганистана[420], которого буду принимать я. Мы получим единственный проект оригинала концессионного нефтяного договора, который обсуждается с американцами. Если мы заинтересуемся, он не будет подписан.
