И все-таки это было поражение. Михаил Шеин потерял всю осадную артиллерию, планы возвращения Смоленска были окончательно похоронены. Король Владислав IV постарался обставить вывод русского войска из-под Смоленска унизительными условиями. По свидетельству того же Велевицкого, «все оружие, военный снаряд и все вообще принадлежности войны должны быть выданы», исключение делалось только для личного оружия русских ратников — «король оставляет оборонительное и наступательное оружие тем, которые сражались в рядах», а также «12 полевых орудий и пороха на десять зарядов, а ружейного пороха на 20 зарядов» и «известное число ружейных пуль». Солдаты и «начальные люди» должны были под присягой обещать не предпринимать «никаких неприязненных действий в продолжение целых четырех месяцев», что фактически исключало участие полков Михаила Шеина в дальнейшей войне.
Далее «выходящие из лагеря солдаты должны идти со свернутыми знаменами, с погашенными фитилями, в тишине, без барабанного боя и без всякой музыки», преклонить знамена перед победителями. «Сам Шеин с воеводами и полковниками, когда увидят короля или когда покажут им, слезут с коней и низко ему поклонятся, после чего опять сядут на своих лошадей».
Воеводе Михаилу Борисовичу Шеину пришлось выполнить все эти унизительные процедуры, испить чашу позора.
19 февраля 1634 года в среду на первой неделе великого поста молчаливые колонны русских полков выступили из лагеря и пошли по Дорогобужско-Московской дороге. Суровы и печальны были лица ратников, руки крепко сжимали мушкеты. «Двадцать зарядов», на которые расщедрился польский король, были ничтожным боезапасом для большого сражения, но позволили бы жестоко наказать неприятеля за вероломное нападение. Польские и литовские солдаты, стоявшие вдоль дороги, угрожающе размахивали оружием, осыпали «московитян» насмешками и издевательскими выкриками, но открыто напасть не решились. Русская армия была побеждена, но не сломлена духом. Однако из двух тысяч иноземных наемников, оставшихся в лагере, половина тут же перешла на службу к королю Владиславу IV. У Шеина оставалось всего восемь тысяч пятьдесят шесть ратников.
Победители получили огромные трофеи. По свидетельству Велевицкого, «взято 107 пушек, некоторые из них удивляли величиною и художественною работою», а общая стоимость захваченного военного имущества «простиралась до суммы 600 тысяч злотых».
В Москве о перемирии узнали в начале марта. Царь послал навстречу Шеину Моисея Глебова, которому поручалось узнать об условиях перемирия и сказать всем ободряющие слова: «Служба их и радение, и нужа, и крепкостоятельство против польского короля, и против польских и литовских людей, и что с ними бились не щадя голов своих, государю и всему Московскому государству ведомо».
Казалось бы, царь Михаил и его окружение отдали должное мужеству и стойкости ратников воеводы Шеина, высоко оценили их подвиги. Действительно, если учитывать все неблагоприятные обстоятельства, в которых воевода Шеин был не виноват, его трудно было в чем-нибудь обвинить. Как и в прежние годы, он служил России «прямо и честно», и это подтвердил царь устами своего посла.
Но дальше начинается что-то странное…
Еще до возвращения Михаила Шеина в Москву царем были назначены бояре и другие «служилые люди» для допроса смоленских воевод: бояре и князья Андрей Шуйский и Андрей Хилков, окольничий Василий Стрешнев и дьяки Тихон Бормосов и Дмитрий Прокофьев. На Михаила Шеина и Измайлова с сыном было заведено «судное дело». Из этого дела в архивах сохранился только отрывок, содержавший сам приговор, перечисление «измен» смоленских воевод.
В чем же обвинялись воеводы Шеин и его «товарищи»?
В вину им был поставлен «мешкотный переход» к Смоленску, в результате чего «литовские люди» сумели укрепить город. Выше уже говорилось о причинах, задержавших поход; вряд ли можно обвинять в этом только воеводу Шеина.
