«Что ты имеешь в виду, про меня с ней?» – «Я хочу только слушать». – «Не знаю, что сказать». – «Расскажи о том, когда ты был молод и как у тебя тогда с ней было?» Он сделал смех. «Когда я был молод?» – «Расскажи что угодно». – «Когда я был молод, – сказал он, – я любил сидеть у нее под платьем во время семейных обедов. Вот что я помню». – «Расскажи мне». – «Я про это очень давно не вспоминал». Я не изрек ничего, чтобы он продолжал. Временами это было особенно трудно из-за избытка молчания. Но я понял, что молчание было необходимо ему, чтобы говорить. «Я водил руками вверх-вниз по ее варикозным венам. Я не знаю ни почему, ни как это началось. Просто я так делал. Я был ребенок, а с ребенка какой спрос. Я это вспомнил, потому что упомянул о ее ногах». Я отказался изречь хотя бы одно слово. «Это все равно, что большой палец сосать. Я это делал, мне было приятно, вот и все». Молчи, Алекс. Ты не обязан говорить. «Я на мир смотрел сквозь ее платья. Я все видел, а меня не видел никто. Как из крепости, из укрытия под одеялом. Я маленький был совсем. Года четыре. Пять. Не знаю». Своим молчанием я давал ему пространство для заполнения. «Я чувствовал себя в безопасности и в покое. Знаешь, по-настоящему в безопасности и по-настоящему в покое. Я это чувствовал». – «В безопасности и в покое от чего?» – «Я не знаю. В безопасности и в покое от опасности и беспокойства». – «Это славный рассказ». – «Правдивый. Я не выдумываю». – «Конечно. Я знаю, что ты достоверен». – «Нет, просто иногда мы выдумываем вещи, только чтобы не молчать. Но это было по-настоящему». – «Я знаю». – «Серьезно». – «Я тебе верю». Наступило молчание. Оно было таким тяжелым и долгим, что я был вынужден заговорить. «Когда ты перестал прятаться у нее под платьем?» – «Не знаю. Может, в пять лет, может, в шесть. Может, позже. Вырос, наверное, просто из этих дел. Видно, кто-нибудь мне сказал, что больше так делать не следует». – «Что еще ты помнишь?» – «Что ты имеешь в виду?» – «Про нее. Про себя и про нее». – «Почему тебе это так любопытно?» – «А почему ты этого так стыдишься?» – «Помню эти ее вены, помню запах моего тайного укрытия – так я о нем думал, как о тайне, – и еще помню, как бабушка однажды сказала мне, что я счастливчик, потому что я смешной». – «Ты очень смешной, Джонатан». – «Нет. Это последнее, чего бы мне хотелось». – «Почему? Быть смешным – великая вещь». – «Нет, не великая». – «Это почему?» – «Раньше я считал, что юмор – это единственный способ по достоинству оценить красоту и ужас мира, воспеть жизнь во всем ее многообразии. Ты понимаешь, что я имею в виду?» – «Да, конечно». – «А теперь я считаю, что все наоборот. Юмор – это способ укрыться от ужаса и красоты». – «Проинформируй меня еще про когда ты был молод, Джонатан». Он сделал новый смех. «Почему ты смеешься?» Он засмеялся снова. «Проинформируй меня». – «По пятницам, когда я был маленьким, я оставался ночевать в бабушкином доме. Не каждую пятницу, но часто. При встрече она отрывала меня от земли одним из своих чудесных пугающих объятий. На следующий день перед уходом, я опять взмывал в небо на крыльях ее любви. Я смеюсь, потому что только много лет спустя догадался, что она меня таким образом взвешивала». – «Взвешивала?» – «Когда ей было столько, сколько нам сейчас, она питалась отходами, идя босиком через всю Европу. Ей было важно – важнее, чем мое веселье, – чтобы после каждого прихода к ней я прибавлял в весе. Я думаю, она хотела иметь самого жирного внука в мире». – «Расскажи мне еще про эти пятницы. Расскажи мне про замеры, и юмор, и прятки под ее платьем». – «Я думаю, я отговорился». – «Ты должен говорить». Жалко тебе меня стало? Ты поэтому упорствуешь? «По вечерам, когда я оставался на ночь, мы с бабушкой выкрикивали слова с ее заднего крыльца. Вот что я помню. Мы выкрикивали самые длинные слова, какие только могли припомнить. Фантасмагория! – выкрикивал я». Он засмеялся. «Это слово я помню. Потом она выкрикивала какое-нибудь слово на идиш, которое я не понимал. Потом я выкрикивал: Допотопный!» Он выкрикнул это слово на всю улицу, что могло бы послужить причиной смущения, но только на улице никого не было. «А потом я смотрел, как вздуваются вены на ее шее, пока она выкрикивает новое слово на идиш. Наверное, мы оба были тайно влюблены в слова». – «И оба были тайно влюблены друг в друга». Он снова засмеялся. «Что за слова она выкрикивала?» – «Я не знаю. Никогда не знал их значения. Но они до сих пор у меня в ушах». Он выкрикнул какое-то слово на идиш на всю улицу. «Почему ты не спросил у нее, что означают эти слова?» – «Я боялся». – «Чего ты боялся?» – «Не знаю. Всего боялся. Я знал, что мне не следует спрашивать, и не спросил». – «Возможно, она жаждала, чтобы ты спросил». – «Нет». – «Возможно, ей нужно было, чтобы ты спросил, потому что без вопроса у нее не было повода тебе рассказать». – «Нет». – «Возможно, она кричала: Спроси же! Спроси меня, о чем я кричу!»
Мы чистили кукурузу. Молчание было горой.
«Ты помнишь весь этот бетон во Львове?» – спросил он.
«Да», – сказал я.
«Я тоже».
