В данную минуту он думал лишь о том, чтобы сбылась еще одна мечта его детства. Рекомендации Ширин ханум претворились в жизнь таким необычным и далеким от искусства образом. В судьбу Керими опять вмешалась большая политика. Заговоры, перевороты, политические убийства, нефть, агентурные связи – все то, в чем Рустам себя не видел и не ощущал, однако понимал, что без всего перечисленного он вряд ли оказался бы здесь. Неизвестно, когда бы еще ему удалось посетить лондонский музей, чтобы любоваться историческим шедевром, вытканным из тысяч и тысяч узлов, хранящим в себе яркие орнаменты древнего Ардебиля и школы ковроткачества его родного Тебриза. Рустам ощущал прилив сил и гордости, находясь рядом с этим творением. Ему как никому другому известно, что его земляки, азербайджанцы, живущие на территории Северного либо Южного Азербайджана, являются лучшими мастерами и знатоками ковров. «Шейх Суфи» не единственное тому подтверждение. Кабинет британских премьеров на Даунинг-стрит, 10, как и комнаты Адольфа Гитлера, были устланы ардебильскими коврами. Хозяева этих кабинетов знали толк в искусстве.
Керими смотрел на «единственное в своем роде гениальное творение», как отзывался о «Шейх Суфи» английский знаток искусств Уильям Моррис. Его взгляд сосредотачивался на крупном медальоне в центре ковра и мелких медальончиках, исходящих от него, словно лучи солнца. Они рассеивали тьму и озаряли светом, наполняя красками, рассыпанные по всему пространству цветы. В памяти Рустама всплывал голос Ширин ханум, когда та «с чувством, с толком, с расстановкой» говорила о гератских узорах, тех самых, которыми украшены края ардебильского ковра. Сердце Керими наполнялось счастьем, пока он смотрел на работу своих предков. И в то же время он не мог избавиться от одолевавшего его горького чувства обиды – он вспомнил конфискованный НКВД в его отцовском доме Баку прекрасной ручной работы ковер, выставленный затем в зале Музея Истории Азербайджана. Он помнит день, когда впервые увидел свой семейный ковер в холодном зале музея… Ему было страшно вспоминать эти времена. «Шейх Суфи» залечивал его душевные раны. От него исходило тепло, он словно плотью ощущал в этом вытканном худощавом мужчине нечто родное и близкое. Как будто в этих медальонах, узорах, картушах, цветках начинала бурлить кровь шейха, отчего он становился ярче и сочнее. Да нет же, это всего лишь лампы, включенные на десять минут для поддержания красок средневекового ковра. Рустаму было не до ламп. Его взгляд впился в это творение, не реагируя на то, как они зажигались и гасли…
Это была очень трогательная встреча двух азербайджанцев, Рустама и «Шейха Суфи» в лондонском музее, за много тысяч километров от родного очага. Керими раскрыл ладонь и вытянул ее в направлении ковра, чтобы ощутить это исходящее от него тепло, не обращая внимания на недоуменный взгляд смотрителя зала.
– May I help you? – несколько раз спросил мужчина в форме.
Рустам отошел от радостной эйфории, понимая, о чем его спросили, а в ответ показал жестом знак «отлично». Двадцать минут долгожданной встречи – как двадцать лет разлуки Керими с родными – пролетели в один миг. Он хотел плакать от счастья, но сдерживал слезы и эмоции – Привольнов оказался хорошим учителем, преподав ему урок «не раскисать».
