«
Насколько пустыми теперь звучали эти слова!
К некоторым документам прилагались фотографии. Одна из них запомнилась ей надолго. Три явно молодые женщины были обезглавлены, а их тела прислонили к колодцу в поле. Куда пропали их головы? Может, их бросили в колодец?
Персис вспомнила изречение Цицерона: «Умершие живут в памяти живых».
А помнит ли кто-то этих девушек? Возможно, она последний человек на земле, который произносит их имена. Когда Персис только начала свое расследование, ее опьяняла вера в грядущие почести, славу и уважение товарищей. Но эти преступления заставили ее поменять точку зрения. Зло может процветать только тогда, когда остальной мир с ним в сговоре. Теперь речь шла не только о ее собственных амбициях, но и о том, чтобы уравновесить чаши весов.
Стук в дверь вернул ее к действительности. Это оказался Бирла.
– В городе Амритсар девять отелей «Золотой храм». Ни в одном из них Хэрриот не останавливался.
Когда Бирла ушел, Персис задумалась. Ее продолжал беспокоить загадочный код, записанный на листке. Кто такой Бакши? Зачем Хэрриот выписал это имя? И что значил код УЧК41/85АКРЖ11? Персис надеялась, что, узнав местонахождение отеля «Золотой храм», сможет разгадать загадку.
Вздохнув, она вернулась к работе.
Гробница Хаджи-Али, построенная в 1400-х годах, возвышалась на крошечном островке посреди залива Хаджи-Али-Бей в центре Бомбея. С городом ее соединяла узкая дорожка, по которой можно было пройти только во время отлива. Когда начинался прилив, дорожка исчезала, и тогда казалось, что гробница суфийского святого плавает по воде.
Персис припарковалась у прибрежной дороги и направилась к усыпальнице и прилегающей к ней мечети, мерцающей в лучах полуденного солнца. Со всех сторон толпились паломники; одни поглядывали на Персис с любопытством, другие – с открытой враждебностью. На протяжении многих веков женщинам запрещали посещать гробницу, и даже сейчас их не пускали в центральное святилище, где покоился святой. Недавние петиции, поданные в Верховный суд Бомбея, остались без внимания. Согласно закону, женщины по-прежнему были здесь персонами нон грата, и потому было вдвойне удивительно, что сюда пустили Еву Гэтсби – женщину, да еще иностранку.
Американка обнаружилась сразу за гробницей, в ослепительно белом внутреннем дворике. Она рассматривала ряд колонн, украшенных мозаикой: синие, зеленые и желтые осколки, расположенные причудливыми узорами, как в калейдоскопе, перемежались написанными арабской вязью девяносто девятью именами Аллаха.
Чтобы уважить запрет на открытую одежду, Ева облачилась в джодпуры – брюки для верховой езды, высокие сапоги и белую блузку, а на голову надела платок и модные выпуклые солнцезащитные очки в желтой оправе. В этом наряде она походила одновременно на фотомодель и на исследовательницу джунглей.
Склонившись над штативом, она устанавливала на него камеру.
Неподалеку Персис заметила маленького индийца в белых шальварах и белой тюбетейке и решила, что это официальный эскорт Евы. От него так и веяло беспокойством, как будто он пронес сюда мину и ждал, что она вот-вот взорвется.
– Хорошо, что вы пришли, инспектор, – сказала Гэтсби с легким акцентом коренной жительницы Нью-Йорка. – По правде говоря, я очень надеялась встретиться с вами, пока я еще здесь. Ведь вы первая в Индии женщина-следователь. А теперь еще и знаменитость. Если не возражаете, я бы хотела сделать пару ваших снимков.
Персис не знала, что ответить. Американка излучала такую самоуверенность, как будто не допускала даже мысли, что мир может не согласоваться с ее желаниями. Гэтсби была одной из тех, кто не потрудился дождаться допроса в Лабурнум-хаусе.
– Я пришла поговорить с вами о сэре Джеймсе Хэрриоте.
