Полночная библиотека полностью

У ее ног лежал люминесцентный желтый рюкзак. А еще на земле лежал винчестер, тот, что она увидела в каюте у стены. Это была ее винтовка. В этой жизни она владела огнестрельным оружием. Рядом с винтовкой стояла кастрюля с половником. В руках у нее был менее опасный пистолет – сигнальный, готовый к выстрелу.

Она узнала, какими «наблюдениями» занималась. Пока девять ученых исследовали климатические изменения на этом крохотном острове, она следила за белыми медведями. Очевидно, опасность была весьма реальная. Увидев медведя, она первым делом должна стрелять из ракетницы. Это служило двум целям: а) отпугивало медведя и б) предупреждало остальных.

Но метод был ненадежный. Люди – вкусный источник белка, а медведи известны своим бесстрашием, особенно в последние годы; потеряв привычные источники пищи и среду обитания, они стали более раздражительными и дерзкими.

– Как только выстрелишь из ракетницы, – проинструктировал ее старший группы, безбородый мужчина с острыми чертами лица по имени Питер, глава экспедиции, говоривший в режиме непрекращающегося фортиссимо, – бей в кастрюлю половником. Бей, как чокнутая, и кричи. У них чуткий слух. Они как кошки. В девяти случаях из десяти этот шум их отпугивает.

– А что насчет последнего случая из десяти?

Он кивнул на винтовку.

– Убивай. Прежде чем он убьет тебя.

Не только Нора оказалась вооружена. Винтовки были у всех. Вооруженные ученые. Так или иначе, Питер рассмеялся, а Ингрид похлопала ее по спине.

– Искренне надеюсь, – сказала Ингрид, хрипло смеясь, – что тебя не съедят. Я буду скучать. Но пока у тебя нет менструации, все хорошо.

– Боже. Что?

– Они чуют кровь за милю.

Еще один человек, столь закутанный, что невозможно было разобрать, кто это, даже если бы она его знала, пожелал ей «удачи» тихим, приглушенным одеждой голосом.

– Мы вернемся через пять часов… – сообщил Питер. Он вновь рассмеялся, и Нора понадеялась, что он пошутил. – Ходи кругами, чтобы не замерзнуть.

А потом они оставили ее: побрели по скальному грунту и растворились в тумане.

Целый час ничего не происходило. Нора ходила кругами. Прыгала с левой ноги на правую. Туман начал рассеиваться, и она рассматривала пейзаж. Гадала, почему она не вернулась в библиотеку. В конце концов, все это было слегка дерьмово. Очевидно, что существуют жизни, в которых она сидит сейчас возле плавательного бассейна, греясь на солнышке. Жизни, в которых она играет музыку, или лежит в теплой ванне с ароматом лаванды, или у нее невероятный секс на третьем свидании, или она читает на пляже в Мексике, или ест в мишленовском ресторане, или бродит по улицам Парижа, или блуждает по Риму, или безмятежно осматривает храм в пригороде Киото, или пребывает в теплом коконе счастливых отношений.

В большинстве жизней ей было бы как минимум физически комфортно. И все же она ощущала здесь нечто новое. Или, скорее, то, что давно забыла. Ледниковый ландшафт напомнил ей, что она была в первую очередь человеком, живущим на этой планете. Нора вдруг поняла: почти все, что она сделала в своей жизни, – почти все, что она покупала, ради чего работала и что потребляла, – уводило ее в сторону от осознания, что она и все люди – лишь один-единственный вид животных из девяти миллионов, населяющих Землю.

«Если человек смело шагает, – писал Торо в “Уолдене”, – к своей мечте и пытается жить так, как она ему подсказывает, его ожидает успех, какого не дано будничному существованию». Он также замечал, что отчасти этот успех был производным одиночества. «Я никогда не встречал товарища более компанейского, чем уединение»[52].

И Нора чувствовала сейчас нечто похожее. Хотя она провела в одиночестве всего лишь час, она никогда не испытывала такой степени уединения, как в этой безлюдной природе.

Ночами, когда она размышляла о самоубийстве, уединение представлялось ей бедой. Но только потому, что она не знала подлинного уединения. Одинокий разум в городской суете тоскует по общению, потому что ему кажется, будто человеческое общение – суть всего. Но посреди чистоты природы (Торо называл ее «бодрящей дикостью»[53]) уединение приняло иной характер. Оно само стало своеобразным общением. Общением с миром. Связью Норы с самой собой.

Она вспомнила разговор с Эшем. Высоким и слегка неловким, симпатичным, всегда в поиске нового песенника для гитары.

Разговор состоялся не в магазине, а в больнице, когда лечилась мама. Вскоре после обнаружения рака яичников ей потребовалась операция. Нора привела маму на консультацию в Бедфордскую клиническую больницу и держала ее за руку в эти часы больше, чем за все их отношения на протяжении жизни.

Пока маме делали операцию, Нора ждала в больничной столовой. И Эш, проходя мимо в хирургическом костюме и узнав ее – ведь они столько раз болтали в «Теории струн», – заметил ее беспокойство и подошел поздороваться.