Полночная библиотека полностью

Как и другие мужчины в малолюдном портовом городе Бриндизи, он эмигрировал в Британию, променяв жизнь на Адриатике на работу в London Brick Company[56]. Лоренцо наивно воображал, что его ждет чудесная жизнь: днем он будет делать кирпичи, а вечерами тусить с The Beatles и бродить за ручку по Карнаби-стрит с Джин Шримптон или Марианной Фэйтфулл[57]. Единственная проблема – несмотря на название, London Brick Company находилась не в Лондоне. Она была в шестидесяти милях к северу, в Бедфорде, который, несмотря на скромный шарм, оказался совсем не таким свингующим, как того желал Лоренцо. Но он пошел на компромисс со своими мечтами и поселился там. Работа была не гламурной, но оплачиваемой.

Лоренцо женился на местной англичанке по имени Патриша Браун, и она тоже привыкала к разочарованиям жизни, сменив мечту об актерстве на театр унылой повседневности провинциальной домохозяйки, чьи кулинарные навыки навсегда остались в призрачной тени почившей апулийской свекрови и ее легендарных спагетти, которые, по мнению Лоренцо, невозможно превзойти.

Спустя год брака у них родилась девочка – Норина мама, ее назвали Донной.

Донна выросла в семье, где родители почти постоянно ссорились, и потому считала брак не просто неизбежным, но и неизбежно скорбным делом. Она стала секретаршей в юридической фирме, а потом специалистом по связям с общественностью в совете Бедфорда, но затем с ней произошло то, что никогда не обсуждалось, по крайней мере, с Норой. С ней случился какой-то нервный срыв – первый из нескольких, – из-за чего она сидела дома и, хотя и оправилась, никогда уже не вернулась на работу.

Это была невидимая эстафетная палочка неудач, которую мама передала дальше, и Нора долго держала ее в своих руках. Возможно, поэтому она отказалась от стольких вещей. Ведь это было записано в ее ДНК – что ее ждут неудачи.

Нора размышляла об этом, сидя на корабле, пробиравшемся по полярным водам в сопровождении чаек – черноногих моевок, как сообщила ей Ингрид.

С обеих сторон в ее семье поддерживалось негласное убеждение, что жизнь неизбежно тебя обманет. Норин папа, Джефф, определенно прожил жизнь, в которой постоянно промахивался.

Он вырос с матерью-одиночкой, так как его отец умер от инфаркта, когда сыну было два года, и от него остались лишь самые смутные воспоминания. Норина бабушка по папиной линии родилась в сельской Ирландии, но эмигрировала в Англию, чтобы стать школьной уборщицей, с трудом зарабатывала себе на хлеб, а о развлечениях даже речи не шло.

Джеффа постоянно травили в детстве, но он вырос здоровяком, широким в плечах, способным поставить своих обидчиков на место. Он очень старался, хорошо проявил себя в футболе, толкании ядра и особенно в регби. Он играл за молодежную команду Bedford Blues[58], стал ее лучшим игроком и какое-то время был успешен, пока его не остановила травма коллатеральной связки. Тогда он устроился учителем физкультуры, сгорая от обиды на вселенную. Он всегда мечтал о путешествиях, но в итоге разве что выписывал National Geographic и порой выбирался на праздники на Киклады[59] – Нора помнила его в Наксосе, фотографирующим храм Аполлона на закате.

Может, такими были все жизни. Может, даже самые, казалось бы, эталонно увлекательные или стоящие жизни в итоге ощущались одинаково. Километры разочарований и однообразия, обид и соперничества, но с проблесками чуда и красоты. Может, в этом и заключался единственный смысл. Быть миром, наблюдающим самое себя. Может, не из-за отсутствия достижений ее родители стали несчастными, а из-за их предвкушения. Однако Нора не имела об этом ни малейшего представления. Но на корабле она кое-что поняла. Она любила родителей больше, чем думала, и прямо там она простила их полностью.

Через два часа они вернулись в крошечный порт Лонгйира. Это самый северный город Норвегии – да и всего мира, с населением около двух тысяч человек.

Нора знала это из осевой жизни. В конце концов, она мечтала об этой части света с одиннадцати лет, но ее знание заканчивалось журнальными статьями, поэтому ей все еще было неловко участвовать в разговорах.

Но путь назад оказался сносным, в основном потому, что ее неспособность обсуждать образцы камней, льда и растений или понимать выражения вроде «полосчатая базальтовая порода» и «постледниковые изотопы» списывалась на шок от встречи с белым медведем.

Она и была в шоке, все верно. Но это был не тот шок, о котором думали коллеги. Шок заключался не в том, что она могла умереть. Она собиралась умереть с тех пор, как вошла в Полночную библиотеку. Нет, она испытала шок оттого, что захотела жить. Или, по крайней мере, могла представить себя снова живой. И она хотела сделать что-то хорошее с этой жизнью.

Человеческая жизнь, по словам шотландского философа Дэвида Юма[60], для вселенной не важнее жизни устрицы.